Увидеть Париж и умереть

– Ребята, позовите Никитку! – крикнула Оля.

Они замялись, стали выталкивать самого младшего из них по направлению к ней. Ёкнуло сердце Оли, предчувствуя недоброе.

– Что с Никиткой? Он заболел? Говори! – тормошила она белобрысого малыша.

– Его крысы съели… – выдавил он.

– Что?!! Что ты сказал?!!

– Ну там… кто-то очень смешно разрисовал Сталина, а Никитка смеялся громче всех. Пришла Валентина Сергеевна и наказала его. Закрыла в подвале на весь день. Он кричал, стучал, а потом его крысы съели.

Мир обрушился в глазах Оли, в глазах потемнело, она вцепилась в ограду, чтобы не упасть… «Никитку убили!!!». И как от пощёчины она вдруг очнулась, стиснув зубы и кулаки, кинулась ко входу, готовая растерзать виновных, но кто-то изнутри захлопнул дверь и щёлкнула задвижка.

– Сволочи!!! Убийцы!!! Фашисты!!! Я вас всех убью за брата!!! – во всё горло кричала она, бросала камни, палки по окнам, разбивая одно за одним.

Из флигелька в дальнем углу прибежал сторож казах Махмуд, он обхватил Олю сзади и потащил её подальше, к воротам.

– Тыныш, кызым, тыныш! (тихо, дочка, тихо!) – приговаривал он, успокаивал девочку и удивлялся, откуда столько силы в этом худеньком теле.

– Они убили моего братика! Как они могли?! Он же такой маленький, а они его… – она подняла руки к небу и разрыдалась в голос.

Махмуд усадил её на ту же дощечку, где Оля с Никиткой всегда сидели и знаком показал мальчишкам, чтобы принесли воды.

Жизнь для Оли остановилась. Никто её не ждал, никого она не ждала, пустота вокруг, пустота внутри. Не человек, оболочка. Вскоре пришло казённое письмо. Она глянула – тоже пустое – «несчастный случай»… «соболезнуем»… «виновные наказаны»… Потянулись дни за днями, как сейчас сказали бы: «День сурка». Станок с утра до вечера, болты, шпильки, шайбы, муфты… Вот и война закончилась. Все радуются, смеются, танцуют, строят планы на будущее. А Оля весь день проплакала, вспоминая родных – Васю, Мишу, маму, папу, Никитку… Все эвакуированные возвращались к родным местам, кто к своим домам, кто к развалинам и пожарищам.

– Одинцова, а ты куда вернёшься? – спросил Олю начальник цеха Сергей Игнатович.

– Никуда.

– А родные есть у тебя?

– Нет никого.

– Мда… Слушай, работаешь ты хорошо. А под Тамбовом запустили завод, весь на трофейном немецком оборудовании. Людей набирают. Могу хорошую характеристику написать. Поедешь?

– Как скажете.

– Значит, договорились.

Сложила Оля в фанерный чемоданчик свои нехитрые пожитки и поехала на новое место, подальше от этого, проклятого, где она потеряла всю семью.

Завод – это, конечно, громко сказано. Скорее, это уцелевший от бомбёжек цех, в который свезли станки и оборудование из поверженной Германии. И цех этот только начинал работать. Оля поселилась в общежитии, ни с кем не заводила дружбу, девчонки за глаза называли её староверкой. Поначалу работа заключалась в расчистке соседних цехов, пострадавших от авиаударов немцев. Потом пришлось осваивать немецкую технику, которая кардинально отличалась от советской своим качеством и надёжностью. Посёлок был маленький, километров тридцать пять от Тамбова, и кроме этих цехов там ничего не было. Был клуб, где каждый вечер крутили фильмы, среди которых были и трофейные немецкие. Их, конечно, не дублировали, а просто шли субтитры. В этих фильмах прекрасные женщины в роскошных одеяниях танцевали с кавалерами вальсы Штрауса и целовались. А в прокуренном зале сидела публика в телогрейках и, раскрыв рот, смотрела на эту сказку. В конце фильма по залу проносился общий вздох. Нужно было возвращаться в эту реальность. Была ещё летняя танцплощадка, где по воскресным вечерам проходили танцы под духовой оркестр. «Амурские волны», «Рио-рита», «Утомлённое солнце» и ищущие глаза девушек, вынужденных танцевать, в основном, друг с другом. Каждый кавалер был в центре внимания, особенно, если он был в военной форме, и девушка, танцующая с ним, чувствовала себя почти королевой. Оля никогда не ходила на танцплощадку, но любила сидеть или гулять рядом, слушать музыку, которая тёплыми волнами помаленьку-потихоньку лечила её израненную душу.