Седьмое направление

Я подключаю вай-фай и начинаю смотреть автобусы и отели. Однако через полчаса мой запал проходит. Ни одна из альтернативных идей не вызывает энтузиазма. Вернуться обратно в Матозиньюш? Там было неплохо, но это город, а я не хочу жить в городе. Остаться здесь? Тоже нет, это место не настолько красиво. Тогда куда? В Моугас? В Каминью? В Виано ду Каштело? Ни в одно из мест, где я была, не тянет вернуться и уж тем более провести там неделю. Было классно побывать там, но одного дня достаточно. Как в приложении знакомств. Кажется, что следующая встреча уж точно принесёт желаемое, но нет. Кандидаты для отношений либо полностью разочаровывают, либо подходят только для пары свиданий. Если бы я сейчас выбирала мужа и отца ребёнка, осталась бы старой девой до конца дней. Слишком много критериев должно совпасть. В двадцать лет всё иначе.

Так, стоп. Зачем я опять я думаю про отношения, если сейчас мне нужно решить, что делать с отпуском? Я рискую потратить весь день на выбор идеального отеля и всё равно его не найти. Раньше надо было думать! Я могла позаботиться о плане Б, выбрав симпатичный место заранее, на всякий случай, которых могло быть предостаточно: усталость, травма, погода, да мало ли. Я понимала, на что подписываюсь, и одновременно была уверена, что легко справлюсь, и двести километров будут эдакой приятной прогулкой, наполненной удивительными приключениями. Ха–ха. Между прочим, я думала так и про брак, и про материнство, и про жизнь после развода, и про ипотеку, и про бизнес. А всё выходит намного тяжелей, чем кажется. Кажется, ещё одно осознание подарил мне Путь. Всё не так как думаешь, пока не начнёшь делать.

Ладно, забронирую альберге и дойду до Редонделы, дам своей затее последний шанс. Если сегодня ничего важного не произойдёт, вечером продолжу готовить путь к отступлению. Я обреченно вздыхаю, закидываю избитый рюкзак на спину и выхожу в неизвестность, словно прыгаю в холодную воду с пирса. И день, наконец, начинается.

Местность холмистая, тропа то резко спускается к воде, пересекая крошечный пляж, а потом ныряет в незаметный издалека, узкий проход между домами, то взбирается наверх по почти отвесной, осыпающейся под ногами каменной лестнице. Хватит с меня этой походной романтики! Пойду не по стрелкам, а напрямую к забронированному альберге, и сокращу путь. Отдышавшись от тяжёлого подъёма, включаю в наушниках старый добрый рок и свой привычный «московский» темп. В мыслях – девственная пустота, ни содержания, ни смысла! Сегодня – последний день.

Маршрут живописностью не блещет. Трасса, промзона, металлические ангары, обвешанные пёстрой рекламой. Сегодня пасмурно и серо, будто я не в солнечной Испании, а бодро прогуливаюсь вдоль Московской кольцевой автодороги. Взгляду не за что зацепиться, и это невыносимо скучно. Хочется подкрепиться. Когда мне скучно – я ем. Поэтому у меня восемь килограммов и шестьсот граммов лишнего веса, половину из которого я надеюсь оставить на этом пути. Похоже, день сегодня будет заурядный и нудный. Один из тех, которые нужно просто пережить, уйдя спать пораньше. Это только укрепляет решение сойти с тропы.

На противоположной стороне трассы я замечаю придорожную забегаловку и решаю туда заглянуть. У них есть ланч: заветренный кусочек пиццы, «русский салат» (нечто с майонезом и рыбными консервами, отдаленно напоминающее «Мимозу»), невнятный овощной суп и кофе из автомата, за все – восемь евро. Если не умножать на курс – недорого. Это в моем стиле – приехать в Испанию, чтобы изматывать себя двадцатью километрами в день и есть «русский салат» под аккомпанемент проносящихся фур. Вместо того, чтобы лежать на пляже, запивая вином нежнейших осьминогов и вдыхая океанский бриз.

На вкус ланч оказывается не таким ужасным, как на вид, и настроение немного улучшается. Пытаюсь объяснить едва говорящей на английском официантке, что я русская и нет у нас такого салата. Наверное, испанцы так же были бы озадачены, отведав сибирский хамон или калужское гаспаччо. Официантка поняла шутку и перевела ее работникам кухни и немногочисленным посетителям. Мы дружно смеёмся.

Навигатор сжалился надо мной и ведет с загазованной трассы на тенистую лесную тропинку. Идти по ней приятно, и открывается второе дыхание. Я выключаю музыку, чтобы послушать звуки леса. И снова предаюсь воспоминаниям.

***

Вопреки моим ожиданиям, прогнозам подруг и раскладу таро за пять тысяч у Алкиного таролога, Э. никуда не исчез. Он был на связи, по своему обыкновению ничего не обещая. Моё сердце ныло от фантомной боли вырванного из него куска, а тело изнывало от тоски по прикосновениям. С ранних лет я была недоласканна и недообнята, и только с Э. впервые начала утолять мучительную жажду нежности и объятий, которую до этого не признавала. Иногда я представляла, что он играет на компе в соседней комнате, изредка матерясь, с неизменно серьёзным выражением лица, или, лёжа на подоконнике, читает свои странные толстые книжки с непереводимыми названиями. Немногочисленные голосовые, приходившие от него, доказывали, что где–то на расстоянии трёх тысяч километров, действительно существует волшебное царство–государство, в котором играет в баскетбол и пьёт по пятницам пиво мой прекрасный принц.

Потом мы открыли виртуальный секс. Сначала было непривычно, но скоро стало получаться лучше и случаться чаще. Тело привычно отзывалось, только теперь не на прикосновения, а на голос и текст. Скоро место нежности, разговоров, близости, совместного сна в обнимку – всего того, что приносило столько радости, занял безудержный, иступлённый, животный вирт. Через месяц мы почти перестали общаться на отвлеченные темы и стали только трахаться: компульсивно и яростно. Поначалу Э. выходил на «сеансы» из дома. Позже стал писать из кафе, из магазинов, с пляжа. Ему нравились необычные места, там были другие люди, которые могли застукать и сам факт этого возбуждал. Это было какое–то безумие. Я почти всегда отзывалась, было страшно, если не откликнусь, он пропадёт и найдёт другую. Он по–прежнему хочет меня и только так я могла его удержать. Если для этого нужно четыре месяца провести в непрерывном оргазме, я справлюсь.

Э. говорил, что ему нравится чувствовать себя возбуждённым целыми днями, что это даёт энергию. Меня же состояние возбуждения больше изматывало, но зато не оставляло времени на тоску. Мы продолжали сексуальную переписку даже когда я ехала на гинекологическую операцию. А первое, что сделала, выйдя из общего наркоза и изнемогая от боли, написала Э., продолжая страстный диалог. Про операцию я ему не говорила. Наше сексуальное общение то немного затихало, вызывая во мне тревожное ожидание, то вновь активизировалось. Остальная жизнь шла параллельно, своим чередом.

***

Четыре месяца, ещё летом казавшиеся вечностью, истекали, и время, так тянувшееся поначалу, вдруг стало отсчитывать недели со скоростью взбесившегося метронома. Я не покупала билет в Анталию, хотя дата встречи у нотариуса была давно известна. Боялась сглазить, вдруг в последний момент что–то пойдет не так. Не до конца разобранный чемодан стоял в углу комнаты и был символом надежды. Но как только соглашение о разделе наследственного имущества было подписано на оговоренных условиях, уже по дороге домой, прямо в метро, я начала искать в интернете билеты. Точнее, один билет. Туда.

– В смысле, ты уезжаешь? Я думала, ты взялась за ум и стала нормальной! Почему у других матери как матери, они по вечерам дома, готовят ужин, наводят порядок, ездят с дочками в торговый центр и мечтают о внуках? Раньше ты всё время пропадала на своей дурацкой работе, потом вообще уехала, говорила на месяц, а сама! Для тебя твои мужики дороже, чем я!

Мы вышли из метро и дочь продолжала кричать на улице. Это было ударом под дых, я не могла ни вздохнуть, ни сказать хоть слово в своё оправдание. Когда милая крошка превратилась в мегеру с выпученными глазами? За что она ненавидит меня? Вспомнилась мать. Она также орала. А я сжималась в комок.

Это несправедливо! Да я всю жизнь отдала ей! Ни с кем толком не встречалась, работала, как проклятая! Можно подумать, я на работе развлекалась! Слишком райскую жизнь я своей доченьке устроила. Спецшкола, репетиторы, танцы, художка – всё пожалуйста, мама за всё заплатит. А каково маме было это одной тянуть – никто не спрашивал. А теперь, я что, не имею права пожить в своё удовольствие? Когда мне был двадцать один, никто мне обеды не готовил! Никто даже не спрашивал, ела ли я сегодня и сколько дней до зарплаты осталось, хватит ли завтра на гречку и доширак. Мне сорок лет, какие внуки? Я только жить начинаю!

– Меня всё достало: в универе сложно, а домой придёшь – даже поесть нечего! Ненавижу эту экономику! Не понимаю, зачем я учусь! Надо было работать в фотостудии, там мне нравилось! Но ты же мозг вынесла: надо получить нормальное образование, надо получить нормальное образование!

– Конечно, надо получить нормальное образование! Кому сейчас нужна твоя фотография? Все на телефоны фотографируют!

– Теперь ещё и за бабушкой ухаживать, и это всё ты мне устроила! Надо было отдать бабушкину квартиру Наташе – это была бы её головная боль, а я жила бы спокойно! А ты молодец, взвалила всё на меня – а сама на море улетаешь!

– Карин, ты совсем что ли, квартирами разбрасываться? Ты знаешь, сколько она стоит? Не хочешь ухаживать за бабушкой – пожалуйста, тогда отдай эту квартиру мне, я найму человека и буду ему платить. Обычно молодые жалуются, что родители их достали. Вот Ираида Марковна отцу не давала жить спокойно, а я тебе даю полную свободу, но тебе почему–то не нравится. Когда ты повзрослеешь?

– Всё у тебя легко! Ты эгоистка и думаешь только о себе. Сама взрослей! Стала как подросток: одеваешься как пятнадцатилетняя и ответственность за семью не хочешь нести.

– Карина, какую ответственность я должна нести? Я тебя родила, вырастила, выучила. Тебе двадцать один, алё!

– Такую, что бывших детей не бывает! Надо о семье заботиться, а не бросать на произвол судьбы. Родила она! Я вообще не просила меня рожать. Лучше бы ты аборт сделала. Первый раз же сделала, вот и со мной надо было так же.

– Ты что несёшь? Совсем сбрендила?

Я действительно делала аборт, когда была в возрасте Карины. И это было одно из самых тяжёлых решений, которые я когда–либо принимала. До Арсения у меня был непродолжительный роман с парнем, который исчез, как только я призналась, что беременна. Придя на аборт, я потеряла сознание прямо на гинекологическом кресле и очнулась от запаха нашатыря на холодной клеёнчатой кушетке. Потом ревела на той же кушетке, говорила, что не хочу убивать ребёнка, а пожилая медсестра успокаивала и поила чаем. Я ушла, чтобы подумать. Позвонила матери посоветоваться, оставить ли ребёнка. На что получила ответ: «ты совсем с катушек слетела, становиться матерью одиночкой в двадцать лет? Не вздумай! Завтра же иди на аборт!»

Карине я рассказала это, чтобы показать вред и моральную тяжесть аборта, чтобы дочь не повторяла моих ошибок. И вот она использует мою откровенность, чтобы ударить больней. Она же прекрасно знает, что я ни минуты не сомневалась оставлять или не оставлять ребёнка, когда забеременела ею.

– Или в детдом бы отдала, как бабушка предлагала. Тогда бы я не ждала любви от тебя!

– Слушай, на этот бред даже не знаю, что ответить, – Карина родилась с сильной аллергией, у неё была аллергия даже на моё молоко, и врачи всерьёз опасались за её жизнь. Тогда Ираида Марковна не нашла ничего умней, как предложить отказаться от такого больного ребёнка, – давай представим: ты этого не говорила, а я не слышала. Я думала, ты порадуешься за меня, что я нашла место, где мне хорошо и туда еду, – продолжала я, пытаясь сменить разговор с болезненной темы Карининого рождения.

– Порадуюсь? За тебя? За то, что ты спишь с моим ровесником? Мам, это ты несёшь бред! Ты уже старая! Хватит уже молодиться!

– Радовалась бы, какая у тебя современная мама, которая не выносит тебе мозг замужеством и внуками.

– Ага, а вместо этого по мужикам шляется! Думаешь, ты ему нужна, своему малолетнему любовнику? Он тебя бросит скоро! А я буду за тобой в старости ухаживать, кашей с ложечки кормить! Поэтому ты должна быть со мной!

– Не надо меня с ложечки кормить, себя корми, пожалуйста. И бабушку.

Я не рассказывала дочери подробностей своих отношений с Э., боже упаси, но она знала о его существовании. А про его возраст узнала, подслушав мой разговор с Алкой и теперь била в самую уязвимую точку. Я и без неё прекрасно понимала, что не нужна Э. Пишет он потому, что девушки сейчас пошли требовательные, хотят подарков, ресторанов, предложения руки и сердца. Такую безотказную влюблённую дуру ещё поискать. Тем противнее осознавать, что даже моя дочь всё понимает, а я ещё на что–то надеюсь.

– Ты меня никогда не любила. Я тебя ненавижу!

– Карина…

– Предательница!

– Неблагодарная!

Мы разругались окончательно.

Я родила монстра.

Не придумав ничего лучше, я улетела в субботу по горящему чартерному билету, предварительно написав ей сообщение, что больше в подобном тоне общаться не желаю. Так перегревшийся прибор выдёргивают из розетки, чтобы избежать пожара или короткого замыкания. Я сбежала, наспех покидав вещи в чемодан, пока она была на парах в университете. Честно говоря, я боялась, что она реально не даст мне уехать. Запрёт дверь и выбросит ключ с балкона, чтобы я опоздала на самолёт. Или разорвёт мой паспорт. Дожили! Я боюсь собственной дочери и убегаю, словно воришка.

Моя и без того шаткая реальность, скреплённая слабой верой в чудо, разваливалась на куски: дочь меня ненавидит, любовник использует, бизнес рушится.

***

Ещё через пару часов силы резко заканчиваются, не помогает ни музыка, ни птичьи трели. Я все чаще смотрю на часы, скоро вечер, а недосягаемая Редондела по–прежнему маячит далеко впереди. Мелькает мысль про автостоп, но как представлю, что нужно будет устраивать все эти танцы с бубнами – становится тошно. Вот если бы автобус! Там не надо ничего просить, приложил карточку – и готово. По пути попадаются автобусные остановки. Раз есть остановки, должны быть и автобусы, но я тащусь по этой нескончаемой улице почти час и за это время ни одного не было. Если бы удалось проехать хоть пару километров, это бы уменьшило пытку на полчаса – мечтаю я, и плетусь дальше.

И вдруг, о чудо – автобус едет! Бегу изо всех сил, до остановки метров триста. Ох, твою мать! Автобус уезжает, когда мне остается буквально десяток метров. Я проклинаю водителя. Видел же, что я бегу, мог бы подождать! Сгибаюсь пополам, пытаясь отдышаться. Потом сажусь прямо на тротуар. Мне очень–очень–очень нужен был этот автобус! Что же мне делать? Господи, если ты есть, помоги!

Услышав какой–то шум, я поворачиваю голову влево, и вижу… другой автобус. Не обозначенный ни на остановках, ни в интернете. И на нем большими буквами написано… Написано… Я щурюсь, пытаясь разглядеть надпись. Редондела??? Ээээ… В смысле? Он идет в Редонделу? Прям в саму Редонделу? У вас тут Редондела одна, или еще какая–то есть? Переспрашиваю я несколько раз импозантного водителя в синей фуражке, не веря внезапной удаче.

– Si, Señora!

Вот это да! Что же это, значит, Бог есть? Это он что ли мне автобус подогнал? Вот дела! Я проворно залезаю в прохладное нутро автобуса и покупаю за жалкие полтора евро два часа покоя!

Очень скоро мы въезжаем в Редонделу, и я иду искать альберге. Я выбрала место ночлега по высокому рейтингу в приложении, не вчитываясь в подробности. Горячий душ и кровать будут везде. Я немного отдохнула в автобусе и мысль, что на сегодня хождение по мукам закончено пробудила романтический настрой. Какая ты, Редондела? Льдинка от мохито на языке, зажигательный танец или унылое захолустье? К слову, Редондела была обычным испанским городишком с черепичными крышами, площадью с неизменной церквушкой и отполированной мостовой.

Наконец–то. Тяжелая дубовая дверь с наклейками – мне сюда. Заперто. Звоню в звонок и через пару минут дверь мне открывает… монахиня. Настоящая! Вся в белом, с крестом на шее и накрахмаленным покрывалом на голове. Я было подумала, что ошиблась дверью, но монахиня улыбается и жестом приглашает войти, я послушно следую за ней по узкому коридору. Мы проходим к стойке ресепшена. Монахиня представляется, её зовут сестра Паула. Она спрашивает и моё имя, а не смотрит в паспорте. Мы словно по–настоящему знакомимся. Обычно ни в хостелах, ни в гостиницах так не делают, что усиливает ощущение изменённой реальности. Будто я тут долгожданный гость, а не очередной безликий и безымянный клиент. Оказалось, этот хостел принадлежит монастырю.

Монахиня сравнительно молода и миловидна. Хотя ей может быть, как тридцать, так и сорок пять. Пока она вносит в компьютер мои данные, рассматриваю её смуглое, невозмутимое, без единой морщинки лицо. И размышляю о том, почему сестра Паула выбрала такой жизненный путь, почему решила отказаться от удовольствий мирской жизни. Усталые, но живые глаза–угольки внимательно просматривают мою бронь и паспорт, а потом, бегло – печати в креденсиале. И этот последний короткий взгляд выдает её с головой. Несмотря на благообразный невозмутимый вид, внутри прячется любознательная девчонка, интересующаяся приключениями и захватывающими историями. Может быть, поэтому она вызвалась работать тут, а не молится в уединении, старательно выполняя послушания в стенах монастыря, отгородясь от внешнего мира. Я незаметно фотографирую её, делая вид, что роюсь в телефоне.

Закончив с формальностями, сестра Паула ведет показывать свои владения и на отличном английском объясняет правила, где и когда можно готовить, мыться, сушить одежду, хранить ботинки. Но я слушаю рассеянно, больше глазею по сторонам. Чувствую себя ребёнком, попавшим случайно на съемочную площадку атмосферного исторического фильма, где и я сама, и благопристойная сестра Паула – часть антуража. Высокие потолки, массивная гранитная лестница, на стенах – фотографии Папы, портреты других пожилых мужчин в странных одеяниях и смешных шапках. Пахнет то ли выстиранным бельём, то ли ладаном. Лучи заходящего солнца, пробиваясь через решетчатые ставни из темного дерева, создают таинственную кинематографичную атмосферу, разливая по комнате тягучий оранжевый свет, негу и благодать. Приглушенные звуки доносятся с улицы, как сквозь дремоту. Вокруг тихо и торжественно. Сестра Паула заканчивает экскурсию и мягко ступая, исчезает. Я снимаю с плеч рюкзак, расшнуровываю ботинки, опускаюсь на кровать и с удовольствием вытягиваюсь на одноразовой простыне. Нет сил поесть, да и аппетита нет. Вздремну, пожалуй, немного! Закрыв глаза, я вдруг слышу тихий, но очень внятный голос:

– Вот про это ты напишешь книгу!

От неожиданности я сажусь на кровати и испуганно озираюсь. Рядом никого нет. Немногочисленные паломники в разных углах просторного зала занимаются обычными делами: читают, шелестят пакетами, рассматривают мозоли, на балконе кто–то вполголоса говорит по телефону по–немецки. Кто же это сказал? Взгляд упал на распятие, висящее на стене у окна. Я морщусь и фыркаю. Ну и разыгралось воображение!

– Про какое «это» мне нужно написать? – успеваю подумать я, поворачиваясь на бок, и моментально проваливаюсь в сон.

Глава 9. Понтеведра.

Знаки на каждом шагу.

Наступило обычное пилигримское утро. Я проснулась легко, и чувствовала себя на удивление отдохнувшей. Вчерашние приключения казались теперь чем–то нереальным. Я пока не решила, как ко всему этому относиться и предпочитаю не думать о невесть откуда взявшихся автобусах, таинственных голосах и книгах. Есть вещи поважней, например, заклеить мозоли и забронировать альберге на вечер. Я хотела сойти с маршрута, если не произойдёт ничего важного. Но оно произошло! Поэтому надо выйти побыстрей, пока вчерашние мысли снова не пошли в атаку.

Почти все паломники ушли. Только на соседней кровати сидит пожилая женщина, гладит свою коленку.

– Дорогая моя, ну, пожалуйста, давай сегодня ты не будешь болеть, всё будет хорошо, да? Мы с тобой дойдём потихонечку до Сантьяго де Компостела, ок? Сегодня только десять километров, только десять, ни метра больше!

Я исподтишка поглядываю на неё. Никогда не видела настоящих сумасшедших, но уверена, именно так они и выглядят. Разговаривают сами с собой, слышат потусторонние голоса, смотрят невидящим взглядом. Да что уж там, я и сама вчера голоса слышала. Может, тут место такое, что у всех «кукушечка» едет? Тут женщина смотрит на меня и говорит нормальным, уже не сюсюкающим голосом:

– Вот, пытаюсь со своей коленкой договориться. У меня была травма, от нагрузки сильно разболелась, не могу идти.

– Дать вам таблетку? – вроде не похожа на чокнутую.

– Уже выпила. Не помогает. Вчера у меня получилось договориться, а сегодня опять болит, – продолжала она, вздыхая, – дойти до Сантьяго де Компостела было моей давней мечтой, так обидно приехать так далеко и отступить.

– А вы откуда?

– Из Южной Каролины.

Мы выходим вместе, потом я прощаюсь и ускоряю шаг, оставив хромающую американку позади. Я никогда не разговаривала со своими коленками, да и в целом к собственному телу отношусь достаточно утилитарно. Главное, закинуть в него еды и побежать по делам.

Но вспомнилась одна история. В Анталии случайно я попала к одному парикмахеру, турку Мустафе. И он проделал со мной то, что за свои сорок с лишним лет я никогда не пробовала. Он вымыл мне голову! И сделал это так, что я эту самую голову пот

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

0

Автоно́мная сенсо́рная меридиона́льная реа́кция (АСМР) (англ. autonomous sensory meridian response, ASMR) – феномен восприятия, характеризующийся приятными и непродолжительными ощущениями покалывания в затылке, распространяющимися в виде мурашек по коже шеи и спине к конечностям.

1

Скво́ттинг (англ. squatting) – акт самовольного заселения покинутого или незанятого места или здания лицами, не являющимися его юридическими собственниками или арендаторами, а также не имеющими иных разрешений на его использование.