Цифирь и воля

Глава 4.

Продолжим историю из монастырской темницы – места, где безумие сталкивается с расчетом, а прошлое пытается вырваться в настоящее.

Монастырь Святого Пантелеймона стоял на краю мира – или так казалось каждому, кого привозили сюда по лесной дороге, утопая в осенней грязи. Высокие бревенчатые стены, крытые серым драньем, сливались с низким свинцовым небом. Это была не тюрьма в привычном смысле, а «место исправления душ одержимых». Сюда отправляли тех, чье безумие было слишком опасно, слишком странно или… слишком начитанно.

Нестора-Николая привезли в клети, как зверя. Он не кричал и не рвался, а молча смотрел сквозь прутья на мелькающие деревья, пальцами выводя в воздухе сложные формулы. В глазах его горел холодный, нечеловеческий огонь – огонь идеи, которая пережила своего носителя.

Его поместили в каменный мешок в подклете келейного корпуса. Окно – узкая бойница, зарешеченная железом. Света мало, сыро, пахнет плесенью, ладаном и страхом. Но для Нестора это было не важно. Важным был кусок угля, который он утащил из печи, и относительно ровная стена. На ней он начал восстанавливать по памяти свои чертежи.

Игумен Феодосий, мужчина суровый и проницательный, посетил его на третий день. Он долго смотрел на стены, испещренные странными знаками, схемами и цифрами, смешанными с молитвенными призывами.

– Что ты чертишь, чадо? – спросил он тихо.

– Освобождение, – ответил Нестор, не оборачиваясь. Его голос звучал хрипло, но четко. – Освобождение от рабства у природы. Вот здесь… видишь? Водяное колесо, но лопасти изогнуты по дуге параболы, чтобы улавливать не только напор, но и инерцию потока. А здесь – ветроколесо с изменяемым углом атаки… Они соединены здесь, на общем валу… Энергия суммируется…

Он говорил на смеси церковнославянского и внезапно прорывавшихся технических терминов, которых Феодосий не понимал. Но игумен увидел не бесовскую тарабарщину, а структуру. Логику. Страшную, чуждую, но логику. Это было хуже простого беснования.

– Это знание, откуда? – перебил он.

Нестор замер. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то человеческое, растерянное. Словно он сам спрашивал себя об этом.

– Из… головы, – сказал он наконец. – Оно всегда было в голове. У Николы. У Нестора. Я должен это построить.

Феодосий ушел, озадаченный. Он приказал не бить узника, не морить голодом, а приносить ему еду, воду и… обрывки пергамента, старые счетные книги. «Пусть изливает свою демоническую мудрость на пергамент, а не на стены», – распорядился он. Это был ход конем. Феодосий чувствовал, что в этом безумии есть тайна, и он намеревался ее раскрыть.

Тем временем в Белогорье Анна Всеволодовна пыталась вернуться к привычному ритму. Но покоя не было. Слишком свежи были воспоминания о пустой склянке с надписью «Propofol». Слишком ярким был образ Нестора-Николая, кричащего о вечной энергии. Она была первая, кто столкнулась с другим попаданцем лицом к лицу. И это столкновение было катастрофическим.

Ее мучили вопросы. Их было двое? Больше? Какой механизм бросил их сюда? Случайность? Закономерность? И самый страшный вопрос: что, если она – следующая на грани? Что, если ее рассудок тоже не выдержит этого разрыва времен?

Она увеличила «научную» деятельность в своей светелке. Теперь это была не просто отдушина, а тренировка, укрепление психики. Она вела дневник на смеси русского и английского, записывая все, что помнила о своей прошлой жизни, о химии, физике, медицине. Боялась забыть. Боялась раствориться.

Именно в эти дни к ней с неожиданным визитом прибыл игумен Феодосий. Он привез с собой несколько исписанных пергаментов.

– Боярыня, ты оказалась проницательнее всех в деле об усыплении княжича, – начал он без предисловий, его умные глаза изучали ее реакцию. – Твой ум видит связи, невидимые другим. Взгляни на это.

Он положил перед ней листы. Анна замерла. Это были чертежи. Примитивные, но невероятно сложные для этой эпохи. Схемы водяных турбин, расчеты эффективности, наброски зубчатых передач. Среди старославянских букв мелькали латинские обозначения углов («α», «β») и даже греческая «π». А в углу одного листа была выведена корявым, но узнаваемым почерком формула: КПД = (Aполезн / Aзатр) * 100%.

У нее перехватило дыхание. Это был крик из ее мира. Отчаянный, искаженный, но крик.

– Он… что-то говорит? О себе? – с трудом выдавила она.

– Говорит. Много. Но слова странные. «Инженер», «проект», «энергосистема». Зовет себя то Нестором, то Николаем. Утверждает, что пришел «извне», чтобы дать нам «свет знания». – Феодосий помолчал. – Ты, когда говорила о яде, тоже использовала слова… которых нет в нашем языке. «Симптомы». «Реакция».

Они смотрели друг на друга – боярыня – «колдунья» и монах-инквизитор. Между ними висела невысказанная правда.

– Он болен, отец, – наконец сказала Анна, выбирая слова с лезвия бритвы. – Болезнь ума. Видения. Но в этих видениях… есть своя стройность. Как в бреду горячечного: все знакомое, но соединено не так.

– А ты откуда знаешь, как должно быть соединено? – мягко спросил Феодосий.

Анна поняла, что играет в самую опасную игру своей жизни. Но отступать было некуда.

– Я наблюдаю, отец. За природой. За ремеслами. Вижу причину и следствие. Он же… он пытается построить следствие, не имея причины. Его колесо должно крутиться от желания, а не от воды. Это и есть безумие.

Феодосий долго смотрел на нее, потом кивнул, словно удовлетворившись ответом.

– Помоги ему, – сказал он неожиданно.

– Что? – Анна не поняла.

– Помоги ему излить этот бред. Говори с ним. Узнай, откуда эти мысли. Может, тогда бес его оставит. А может… – он сделал паузу, – может, мы поймем что-то и о других вещах. О том, что не укладывается в Писание и в разум.

Анна поняла. Феодосий не был простаком. Он чувствовал, что столкнулся с чем-то за границами понимания, и использовал ее как инструмент. Но и она могла использовать его. Это был шанс. Шанс поговорить с тем, кто тоже помнил. И, возможно, понять правила этой чудовищной игры.

Ее привезли в монастырь под видом благочестивой боярыни, желающей помолиться у мощей и посетить страждущих. Свидание с «одержимым» устроили в келье рядом с темницей. Между ними была решетчатая дверь.

Нестор был худ, бледен, но глаза горели. Увидев ее, он не удивился.

– Ты пришла, – сказал он. – Из моего мира. Я знал. Я чувствовал резонанс.

Анна сделала знак монаху-приставнику отойти подальше, под предлогом, что бес может бояться ее молитв. Когда они остались наедине у решетки, она заговорила тихо, по-русски, но используя интонации своего времени:

– Николай. Инженер-энергетик. Нижний Новгород. 2023 год.

Он вздрогнул, как от удара током. На мгновение в его глазах проступили слезы. Потом они снова стали сухими и горящими.

– Да. Да! Но здесь я – Нестор. И здесь мой проект обретет плоть! Ты же видела? Мои расчеты? Здесь нет ГОСТов, нет комиссий! Здесь можно ТВОРИТЬ!

– Ты чуть не убил человека, – холодно парировала Анна.

– Нет! Я рассчитал все! Доза! 1.5 мг на килограмм! Это был медицинский сон! Они не поняли! Они дикари!

– Мы все здесь дикари, Николай, – резко сказала она. – По их меркам. Ты попытался провести хирургическую операцию каменным топором. И проституировал науку, используя ее как дубинку в политической склоке.

Он замотал головой.

– Ты не понимаешь. У меня не было выбора. Он мешал Прогрессу.

– Какой прогресс? – голос Анны дрогнул от гнева. – Прогресс – это не колесо в заброшенной мельнице! Прогресс – это когда твои знания делают жизнь лучше здесь и сейчас. Ты мог улучшить печи, сделать плуг, простейший насос! А ты зациклился на монументе самому себе! Ты ведешь себя как сумасшедший гений в плохом кино!

Ее слова, казалось, немного проникли сквозь броню его мании. Он отступил на шаг.

– Они не примут мелких улучшений. Им нужно чудо. Огромное, видимое. Как храм.

– Им нужно, чтобы овцы не дохли, а хлеб не гнил! – выкрикнула она. – Ты потерял связь с реальностью. Ты здесь, в этой реальности. Посмотри вокруг! Камень, дерево, железо. И люди. Живые люди. Не абстрактное «человечество».

Он молчал, тяжело дыша.

– Ты… что делаешь? – наконец спросил он с искренним, детским любопытством.

– Выживаю, – честно ответила Анна. – И помогаю выживать другим. По мелочи. Фильтрую воду. Лечу цингу квашеной капустой. Учу мыть руки перед приемом родов. Это скучно. Это не вечный двигатель. Но это работает.

Она увидела, как в его взгляде борются две личности: фанатик-пророк и сломленный инженер. Первая была сильнее.

– Скучно… – пробормотал он. – Нет. Нет, я не могу. Я должен закончить. Формула… она почти сложилась.

Он отвернулся и снова уставился на свои настенные чертежи. Разговор был окончен.

Анна вышла на холодный монастырский двор, дрожа от эмоций. Она не нашла в нем союзника. Она нашла зеркало, в котором отражалась ее собственная потенциальная гибель. Нестор не адаптировался. Его разум, вместо того чтобы согнуться, сломался, и осколки сложились в новую, чудовищную картину мира.

Феодосий подошел к ней.

– Ну?

– Он безнадежен, отец, – тихо сказала Анна. – Его демон – гордыня. Убежденность, что он один знает истину. С таким не справиться ни молитвой, ни травами.

– А что справится?

Анна посмотрела на высокие монастырские стены, отсекающие узкий клочок неба.

– Только время. И одиночество. Возможно, когда-нибудь его безумие выгорит само собой. А пока… давайте ему пергамент. Пусть чертит. Возможно, в этих чертежах, среди бессмыслицы, есть что-то, что мы сможем понять и использовать. Простое. Как гвоздь или колесо.

Она уехала, оставив Нестора в каменном мешке с его формулами. Но в ее душе поселился новый, холодный страх. Она была не единственной. И если механизм «попадания» существует, то он может сработать снова. Кто придет следующим? И в каком состоянии? Может ли она, сохранив рассудок, стать не просто выживающей, а… проводником? Мостом между эпохами, который не ломается под тяжестью знаний?

Дорога в Белогорье казалась бесконечной. Впереди была зима. И новая, тихая работа: не только по улучшению быта, но и по созданию своего рода «инструкции по выживанию» для возможных следующих «попаданцев». Если они, конечно, будут в своем уме, чтобы ее прочесть. А если нет, тогда ей придется стать не только химиком и детективом, но и тюремщиком для призраков из будущего.

Глава 5.

Картина мира, какой она могла бы видеться проницательному наблюдателю в России 1668 года, с учетом исторических реалий, слухов и настроений того времени.

О положении Российского царства.

Царство наше, под державой Царя Алексея Михайловича, тишайшего по имени, но не по времени, дышит тяжело, как человек после долгой болезни. Рана, нанесенная бунтом Разина, еще не затянулась. Хотя сам окаянный Степан, как соловей-разбойник, уже пойман и сидит в земляной тюрьме в Кагальнике, будто змея скорпионовая, но дух его бродит по Волге. Казаки вольные затихли, но не усмирены. Казней много, страху много, а покоя нет. Слухи ходят, что Разин заговорен, пуля его не берет, и что он не простой казак, а подосланный турчином или самим антихристом для смятения православных.

Казна истощена войною и мятежом. Медные деньги, кои ввели для пополнения казны, обесценились и вызвали медный бунт в Москве. Теперь их отменили, но горечь в народе осталась. Стрельцы, кои усмиряли бунт, ныне чванятся и считают себя опорою престола, а посему своевольничают.

Церковь наша расколота надвое. Патриарх Никон в ссылке, но дух его реформ жив. Царь держит сторону новых книг и троеперстия, но народ и многие бояре в душе – со стариной, с протопопом Аввакумом, что томится в Пустозерске. Это не явная усобица, а тайная, подспудная. В домах шепчутся, друг на друга смотрят с подозрением: «Как он крестится? Двумя перстами или тремя?» Это раскол не только церковный, но и сердечный. Старообрядцы бегут в леса, сжигают себя в скитах, видя в царе слугу антихриста. А власть отвечает жестокостью. И от этой жестокости душа народная мерзнет.

О межусобных войнах и ссорах.

Меж князей и бояр, в высоких теремах, идет своя, тихая война. Не мечами, а наветами, местническими счетами да шепотом в ухо государю. Род Милославских, из коего царица Марья Ильинична, борется за влияние с молодыми, голодными до власти родами. Налицо – Артамон Матвеев, друг царский, человек новый, учёный, с иноземным ухваткой. Ему многие завидуют. Шепчут, что он колдун, что в его доме иконы в темных углах держат, а вместо святых ликов – немецкие гравюры, и что жена его-аглицкая еретичка. Это сплетня, но она гуляет по Москве.

Местничество – это рана на теле государства. Воевода не подчиняется воеводе, ибо род его знатнее, и от этого на ратном поле беды. Царь сей год указал сжечь разрядные книги, дабы положить конец этим спорам, но гордыню боярскую одним указом не спалишь. Она тлеет под пеплом.

На западе – Речь Посполитая, извечная супостатка, ослаблена нами и казаками. Андрусовское перемирие 1667 года дало нам передышку и земли, включая град Киев, матерь городов русских. Но мира нет. Литва и Польша лишь зализывают раны, в душе не смирились. Шепчут, что король их Ян Собеский замышляет новое нашествие.

На юге – Крымское ханство, этот бич Божий, как саранча, налетает на украйны, уводит людей в полон. Союзник их, султан турецкий, могуществен и страшен. Ходят слухи, что турки строят флот на Черном море и зарится на казачьи земли. Страх перед басурманами велик.

На севере – шведы, сильны и надменны. Мир с ними, но дружбы нет. Они смотрят на наши балтийские желания как на дерзость.

На востоке – безбрежье. Сибирь манит соболями и серебром, но там своя вольница, свои опасности.

По Москве шепотом передают:

Что царевич Алексей Алексеевич, наследник, отрок тихий и книжный, здоровьем слаб. И боятся все, не долголетен ли он будет. А если что, начнется смута.

Что царица Марья Ильинична чахнет, и царь поглядывает на придворных девиц. Особенно на Наталью Кирилловну Нарышкину, что в доме у Артамона Матвеева живет. Говорят, глаза у нее, как у лани, и нрав веселый.

Что Разин – не просто бунтовщик, а ведомая сила. Одни сказывают, что у него на дне струга зарыта грамота от самого патриарха Никона, благословляющая бунт. Другие – что он продал душу персидской колдунье и потому непобедим был.