Кот мельника

На вторые сутки голод и жажда выгнали меня вниз. Пепел в очаге был холодным. Котел пуст. Я съел вчерашнюю похлебку, уже покрытую пленкой. Каждый глоток был предательством. Обновление кэша за счет памяти.

После этого я не смог вернуться в спальню. Я бродил по опустевшей мельнице. Это было кощунство. В помольной гигантские жернова были просто глыбами мертвого камня. В подвале – пыль и сырость. Магия ушла. Интерфейс не отвечает.

На полке, среди немногих вещей Хартмута, я нашел кожаный мешочек. Внутри – плоский черный камень с вырезанным знаком и клочок пергамента. На нем, под древними символами, была пометка на обычном языке: «Ключ в сердце камня. Врата в сердце ветра. Один стережет, другой ведет.»

Сердце камня. Жернова. Врата в сердце ветра? Лопасти? Мой инженерный ум ухватился за загадку, но понимания не приходило. Шифр без дешифратора. Пароль к терминалу, к которому нет доступа.

Потом я нашел Книгу. Ту самую, в кожаном переплете. Я водил лапой по странным символам, и случилось нечто. Символы не просто лежали на пергаменте. Они отозвались. Слабым, едва уловимым теплом, знакомой вибрацией «стабильности», которую я помнил по гулу жерновов при жизни Хартмута. В периферийном зрении они на мгновение словно сдвинулись, ожили, пытаясь сложиться в понятную форму. Это длилось доли секунды. Магия не ушла. Она спала. И эта книга была одним из ее снов. Бессильная ярость обожгла меня. Все ответы были здесь, под моей лапой, и я был так же далек от них, как от своей прошлой жизни. Я спрятал мешочек с камнем и запиской в тайник. Амулет и загадка. Ключ без замка. Резервная копия на неподдерживаемом носителе.

На третий день пришли мухи. Их жужжание и усилившийся запах выгнали меня из спальни окончательно. Природа начала процесс рекультивации.

Они явились на четвертый день, с рассветом. Не с тихими шагами скорби, а с грохотом подвод, ржанием лошадей и громкими голосами. Мельницу окружили.

Первым ворвался старший, Карл – крупный, рыжебородый, пахнущий луком и агрессией. За ним – тощий, жадный Отто. И последним – Томас.

Я вспомнил его. За прошедший год он приходил несколько раз. Не смеялся над отцом, как другие, а молча помогал таскать мешки. Хартмут смотрел на него с теплотой, которой не было в его взгляде на старших сыновей. Теперь Томас стоял в дверях, бледный, в самой поношенной одежде, с лицом, на котором уже читалась обреченность. Он выглядел как человек, которого привели на собственную казнь.

– Черт, воняет! – сморщился Карл. – Ладно. По коням. Надо делить.

Они поднялись наверх. Я юркнул в нишу.

То, что началось, не было похоронами. Это был обыск. Карл, войдя в спальню, фыркнул: «Отмучился». Отто уже шарил глазами по сундуку. Только Томас застыл на пороге, глядя на лицо отца. Его собственное лицо будто обвалилось изнутри. Он сделал шаг, рука дрогнула, но Карл грубо оттолкнул его.

– Нечего тут реветь. Искать надо.

Начался разгром. Они вытряхивали сундуки, швыряли простыни, ощупывали стены. Хартмут лежал посреди этого хаоса.

– Ничего! – взревел Карл, швырнув на пол потрепанную Книгу. – Старый скряга! Только эта проклятая мельница!

– Да она и даром никому не нужна, – буркнул Отто, подбирая медные монеты. – Камни да бревна.

Томас молча поднял Книгу, осторожно стряхнул пыль и прижал к груди. Этот жест был таким тихим и личным на фоне грабежа, что у меня сжалось сердце. Он держал не книгу, а оправдательный приговор, написанный на языке, который не мог прочесть.

Спустившись, Карл, как хозяин, вынес вердикты: лошадь – ему, телега – Отто, инструменты пополам, мука – его жене. Томас стоял у стены, сжимая Книгу, и ждал. Ждал удара, который знал, что получит.

– Ну а ты, Томас, – Карл обернулся к нему. – Ты всегда был у отца любимчиком. На мельнице околачивался. – Он презрительно ткнул пальцем в сторону помольной. – Ну что, покажи, чему он тебя научил? Запусти-ка ее. Смели нам муки. Докажи, что она хоть что-то стоит.

Все замерли. Жены братьев с хищными улыбками, дети, переставшие бегать. Даже Отто с интересом посмотрел на брата. Это была не просьба. Это была ловушка. Публичное унижение. Стресс-тест на бесполезность.

Томас побледнел еще больше. Губы его плотно сжались. Я увидел, как его кулаки разжимаются и сжимаются – короткая, яростная вспышка, тут же задавленная годами привычкой подчиняться. Он медленно поставил Книгу на стол и пошел к жерновам. Его движения были неуверенными, будто он шел по льду.

Он потянул рычаг сброса, попытался провернуть маховик. Каменные глыбы не дрогнули. Он налег всем весом, лицо покраснело от усилия, жилы на шее надулись. Тишина. Жернова были мертвы. Без Хартмута, без его тихой магии настройки, они были просто тоннами бесполезного камня. Окончательное доказательство.

В зале раздался сдавленный смешок Отто. Карл усмехнулся широко и победно.

– Вот и все. Бесполезная развалюха. И бесполезный брат. – Он широким жестом обвел грязную комнату с холодным очагом. – Забирай свое наследство, «любимчик». Мельница – твоя. Со всеми ее… богатствами.

Отто хихикнул.

– И кот, – добавил он, кивнув в мою сторону. – Чтоб не скучно было. Может, мышей тебе наловит, раз хлеба не будет.

Жены захихикали. Дети закричали: «Смотри, киска! Дай поймать!»

Томас взглянул на меня. В его глазах не было ни злобы, ни интереса. Только пустота, смешанная со стыдом, который пожирал его изнутри. Он видел в мне последний, живой символ своего поражения. Еще одно бесполезное, голодное бремя. Его взгляд говорил: «Прости. Мне и за себя нечем платить».

– Спасибо, – тихо сказал он, и это слово прозвучало как приговор самому себе. Как признание вины в собственной несостоятельности.

Холодный очаг

Похороны были быстрыми и циничными. Братья, нехотя, выкопали яму на краю рощи за мельницей. Завернули Хартмута в ту же простыню, на которой он лежал, и сбросили в землю, даже не сказав слов. Томас стоял в стороне, не плача, просто глядя в пустоту. Его лицо было каменным, но я видел, как дрожит его нижняя губа, как он кусает ее изнутри, чтобы не выдать ничего. Когда яма была закопана, Карл хлопнул его по плечу, едва не сбив с ног.

– Ну, мы поехали. Много дел.

Они ушли так же шумно, как и пришли. Забрали лошадь, телегу, мешки, инструменты, котелок, одеяло, запасы еды. Оставили голые стены, холодный очаг, свежую могилу за окном и нас двоих. Очистили систему от всех полезных ресурсов.

Грохот телег затих. Наступила тишина. Но теперь это была тишина иного рода. Не священная тишина смерти Хранителя, а гнетущая, унизительная тишина опустошения. Тишина, в которой эхом отдавались слова «бесполезный», «развалюха», «даром никому не нужна».

Томас не двигался. Он стоял посреди комнаты, потом его плечи дрогнули. Он не заплакал. Он издал короткий, надрывный звук, похожий на стон затравленного зверя, и опустился на пол, прислонившись спиной к холодному камню очага. Его взгляд упал на Книгу, лежащую на столе – наследие отца, которое он не мог прочесть, ключ к тайне, которую не мог понять. И к мельнице, которую не мог запустить.

«Прости, отец, – прошептал он в тишину, голос сорвавшийся на хрип. – Я не смог. Они… они были правы. Я ничего не стою».

Это была не констатация. Это было самоубийство души, произнесенное вслух.

Я слез с лестницы и начал свою работу. Протокол «Превенция системного коллапса». Сначала я притащил и положил к его ногам жирного пасюка, только что пойманного в амбаре. «Ввод ресурсов. Пища». Он слабо махнул рукой, отшвырнув тушку с выражением глубочайшего отвращения – не к мыши, а к самому акту необходимости выживать.

Затем я приволок старую, относительно чистую тряпку – фартук Хартмута. Подсунул ему под бок. «Улучшение условий. Теплоизоляция». Он даже не посмотрел.

Я запрыгнул ему на колени, свернулся клубком и запустил мотор на полную мощность. Вибрация должна была пройти сквозь оцепенение. «Тактильный и звуковой стимул. Мурлыканье – 25 герц, режим «заживление»». Его рука лежала на моей спине мертвым грузом. Он смотрел сквозь меня, сквозь стены, в какой-то внутренний ад, куда мне не было доступа.

В отчаянии я начал громко, требовательно мяукать у пустой миски, тыкаться мордой в его безвольную руку. «Триггер «ответственность». Запрос на действие». Ничего. Его глаза были остекленевшими, устремленными в никуда, в то самое будущее, где не было ни еды, ни надежды, ни справедливости. Только холод, голод и ярлык «бесполезный», вбитый в сознание насмешками братьев и немыми жерновами.

Я сел в двух шагах от него, наблюдая. Он был не статичен. Иногда его нога дергалась в короткой судороге подавленной ярости. Иногда он глухо кашлял, и в кашле слышалось рычание. Он не просто сидел. Он горел изнутри – стыд и злость тлели в нем, но не находили выхода, кроме как выжигать последние остатки воли. Он пытался что-то сделать – встать, подойти к окну, – но после двух шагов останавливался, будто упирался в невидимую стену собственной никчемности, и снова опускался на пол.

Он не сдался. Он капитулировал. Принял приговор как справедливый.

А я оставался один. Снова. В холодном очаге опустевшего сердца мира. С секретом, который мог стоить мне жизни, с амулетом в тайнике и книгой загадок, которую не мог прочесть ни я, ни тот, кто держал ее в бессильных руках.

Я посмотрел на его грубые, беспомощные руки. И подумал о сапогах. О маленьких, крепких сапогах. Это была безумная мысль. Последняя надежда в мире, где все надежды, казалось, были похоронены в неглубокой могиле за окном. Хак для сломанной системы. Но для него нужен был доступ к терминалу. Нужно было нарушить главное правило… Придется запускать рискованный код.

Глава 4: Голос в Тишине

Тишина после ухода братьев затянулась, как гнилая рана. Она не заживала, а лишь глубже въедалась в стены мельницы, в кожу, в кости. Система впала в состояние полного зависания, не отвечала на внешние стимулы.

Томас не сдвинулся с места у очага. Он сидел, поджав колени, и смотрел в одну точку – на замочную скважину двери, за которой лежал его отец. Он не плакал. Не роптал. Он просто… остановился. Дыхание его было поверхностным, почти незаметным. Он превратился в статую скорби, высеченную из самого отчаяния. Человек-процесс, завершивший работу с кодом ошибки «Бесполезность».

Я пытался. Боги, как я пытался. Запускал все стандартные протоколы.

Сначала – практично. Я притащил и положил к его ногам жирного, только что пойманного в амбаре пасюка. Добыча была тяжелой, я тащил ее, зажав в зубах, чувствуя, как теплая кровь сочится на подбородок. Я положил мышь аккуратно, почти торжественно. Ввод данных: «Ресурс. Пища».

Томас взглянул на тушку. Его лицо исказилось не голодом, а глубочайшим отвращением. Он слабо махнул рукой, отшвырнув мышь в угол. Жест был не злым, а бессильным. Как будто он отгонял не пищу, а саму навязчивую идею продолжения. «Ошибка: неверный тип данных. Отклонено».

Потом – тепло. Вечера становились холодными. Я запрыгнул к нему на колени, свернулся клубком и запустил мотор на полную мощность. Мое мурлыканье, такое громкое и вибрирующее, что, казалось, должно было расшевелить камни, заполнило комнату. Я терся головой о его неподвижную руку, тыкался влажным носом в ладонь. «Стимул: тактильный, звуковой, частотный. Цель: активация системы».

Он не оттолкнул меня. Но и не приласкал. Его рука лежала на моей спине мертвым грузом. Он смотрел сквозь меня, сквозь стены, в какой-то внутренний ад, куда мне не было доступа. Мое кошачье обаяние, срабатывавшее даже на угрюмого Хартмута, разбилось о ледяную стену его апатии. «Соединение не установлено. Таймаут».

На третий день я понял масштаб катастрофы. Он не просто горевал. Он принял решение. Решение умереть. Здесь, в этой конуре, в тени отцовского наследия, которое стало его могильным камнем. Это была тихая, пассивная суицидальность. Он не перережет себе вены. Он просто перестанет есть, пить, двигаться. И тихо угаснет, как уголь в холодном очаге. Запущен скрипт самоуничтожения.

А я умру рядом. От голода. Или, когда он ослабеет окончательно, меня съедят крысы. Или придут бродяги. Или просто холод. Сопутствующее повреждение системы. Каскадный сбой.

Мысль вызвала во мне не страх, а яростное, белое негодование. Нет. Нет, черт возьми! Не так. Я не для того выживал в переулках, не для того Хартмут вытащил меня с того света, чтобы сдохнуть здесь, в этой пыльной норе, из-за чужого сломленного софта!