Сегамегадрайв

* * *

В институте я не мог отделаться от чувства, что меня обманывают. Уже когда я вносил предоплату за первый год обучения, это показалось мне странным. За что я плачу? С шестнадцати лет я работал и понимал, как зарабатывать деньги, – иначе у меня бы их не было, чтобы заплатить за обучение. Так зачем учить кролика ебаться?

Нам преподавали высшую математику. Открыв учебник один раз, я понял: это не то, что пригодится в моей жизни. Я даже не стал делать вид, что понимаю хоть что-нибудь – как поступали мои сокурсники. По другим предметам всё шло ровно, хотя ничего особенного я и не делал. Взять хотя бы ОБЖ. Техника безопасности. Как не сдохнуть, трогая этот мир. Или английский язык, где молодая преподаватель выглядела как женщина из фильма Тима Бёртона. Как так вышло, что ты преподаёшь в вузе, подруга? Пойдём лучше казним судью. Однако на втором курсе её уже не было. Тогда я понял, что весь мой интерес к предмету держался исключительно на ней, а весь мой интерес к институту – на интересе к предмету. Поэтому я отчислился.

Я никогда не вёлся на эти истории, которыми пичкают детей: «Кем ты хочешь быть, деточка?.. Тогда тебе надо сделать вот это и вот это…» Я осознавал, что не знаю, кем хочу быть и что будет дальше. Это ощущение неизвестности, шаг в никуда – величайшая роскошь в магнитосфере, какую может себе позволить человек. Особенно в детстве и юности, когда со всех сторон тебе навяливают всё подряд.

Из «Мира крови и пота» я тоже ушёл. Надоело каждый день ездить за город, смотреть на одни и те же лица и проходить ту же головоломку – уже давно слишком лёгкую для меня.

Будучи филологической девой, Вера очень хотела переехать в Петербург. Я сказал: «Поехали».

Ни про какую войну с зомби никто тогда ещё слыхом не слыхивал.

II. К греху поближе

Не гони нас, дядя, из подъездаИз парадной, дядя, нас гони, —

так мне запомнилась песня из петербургского такси. Колыбель русского ампира. Холодная славянская Калифорния беженцев духа, где метамодерн захлёбывается в себе, а из ржавых кранов капает грязная святая вода. Оказавшись здесь, я сразу решил выучиться на кинорежиссёра. Поступил в Институт кино и телевидения. Стал учиться и при этом наруливать какие-то делишки на новом месте.

Как и большинство существ с девятью отверстиями, в те юные годы я не умел достигать единства несопоставимого, а потому ничего не доводил до конца: мне не хотелось, а заставлять себя я не любил. В итоге это взрастило во мне ненависть к себе – которая, впрочем, помогала мне действовать. Но в полную силу я начал двигаться, только когда понял, что всё вокруг фальшивое. Как в видеоиграх: вроде бы все NPC говорят тебе правду, но всё же кто-то лжёт. Скорее, даже все. Все лгут, а тот, кто говорит, что не лжёт, – это дипфейк, чтобы набрать классы. Не пизди-ка ты, гвоздика, что ты розою цвела.

Моя первая работа в Петербурге была в баре кинотеатра в ТРК «Восточный экспресс» на Обводном канале. Я выдавал гостям попкорн и колу. Я делал это три дня. А затем подумал: Да что же ты делаешь, Нагой? И тотчас ушёл.

Следом была серия подобных же работ. Почти не помню тот промежуток жизни, весь он смешался в сомнительное бурое марево. Помню только, что это длилось три месяца, и в итоге мы расстались с Верой. Мы куда-то шли, и она пилила меня прямо посреди улицы, и я сказал ей: Ты меня заебала в корень, я родился в прошлом тысячелетии, что ты хочешь от меня? – придержал шляпу и спрыгнул с корабля. То, что делала Вера, теперь называют «газлайтить». Тогда не было такого слова, но уже было ёмкое «заебала». Им я и воспользовался, после чего предложил Вере пойти и выебать саму себя, что, я надеялся, она с удовольствием и сделала. Ты амазонка, но я не амазон, бон вояж, подруга. Без Веры моя жизнь стала намного лучше. Потому что эпикурейская токсичность – это всё ещё токсичность. Да, я типичный Козерог, не смейте меня осуждать.

Я переехал в комнату в коммуналке на Обводном канале. Моя соседка была кавказка, она работала охранником в «Ленте» напротив. Я решил, что это автоматически позволяет мне воровать в «Ленте» продукты. Чем я и занялся, потому что мои тараканы уже сосали портянку: денег больше не было. Я понял, что поторопился, решив, что хорошо понял, как играть в эту всемирную карточную игру. На аренду комнаты денег вскоре тоже перестало хватать, а украсть комнату я не мог, потому напросился на вписку к Некому.

Бешеной души отшельник, Некий был талантливым физиком и сидел на скоростях – уже вполне долго, чтобы то, что он ещё жив, само по себе изумляло. В прериях его мозга могли бы вызреть удивительные работы, но он сам вставлял химические палки в свои колёса. Правдоискатель, много лет он изучал физику звука, строение атома и водородную хрупкость металлов, чтобы ответить на вопросы создания Вселенной. Я говорил ему: «Некий, я всё понимаю, но в жизни это применить невозможно, и потом, докопаться до истины – значит просто ёбнуться головой. Те, кто хочет докопаться до истины, в итоге превращаются в даунов, пускающих слюну. Человек, который всё понял, он юродивый, убогий. Ему даже телесная оболочка больше не нужна, он просто чудище эфира. Оно тебе надо?» Некий только отмахивался от меня – оставался верен своим поискам. Некий говорил: «Битва гениев. В Москве просто делят капусту. В Петербурге идёт тайная битва гениев».

* * *

Учёба в КИТе у меня не заладилась. Я быстро понял, что это тоже фальшивка. Было ясно, что там мне придётся работать со сценариями разряда «Внучок крадёт у бабушки деньги, чтобы покупать наркотики» – пик бытовых сцен в сфере. Слишком узко для меня. Я бросил учёбу. И мне это понравилось. Я решил обратить в практику время, которое мог потратить на обучение. Я собрался и поехал в Нижний Новгород, чтобы сделать довольно странную вещь: пойти в военкомат.

Мне было девятнадцать лет, а в таком возрасте, как известно, зачем-то нужен военный билет. Я подумал: Ну заберут тебя в армию, Нагой, пойдёшь в армию, и не такое видали. Пришёл в военкомат. Мне говорят: Иди в тот зал. Я пошёл в тот зал. Там за столом женщина, которую я знаю с детства, – подруга маминой сестры. С ходу мне: О, привет, Шура, я тебе ничем помочь не могу, но если у тебя есть проблемы со здоровьем, ты можешь пройти обследования по всем направлениям. Я сказал: Ладно.

У меня в тот момент было какое-то кожное заболевание: на ноге в одном месте не успевала генерироваться кожа, и там возникло небольшое шероховатое пятнышко. Я подумал, ну раз это единственное, что меня беспокоит, пойду к дерматологу.

Я всё ещё ходил с дредами, поэтому люди думали, что я продаю траву детям. Это было не так. Я продавал траву не детям. Я делал всё – как в видеоигре: ты делаешь всё, что позволяет управление. Однако моральный камертон у меня хотя бы и робко, но уже звучал, так что траву детям я всё-таки не продавал. Я был чертовски убедителен в речах и не мог себе позволить злоупотреблять этим талантом. Пиздюки должны были повзрослеть и без моего участия решить, что им курить, а что нет.

Я добыл заключение дерматолога касательно своей шершавости и пришёл с ним в военкомат. Стою в коридоре в трусах и наушниках, слушаю музыку. Наушники у меня были пушка: зелёные, металлические, с изображениями обезьян. Очередь принимал начальник военкомата. Жёсткий дед, полковник лет под девяносто, эдакий русский Клинт Иствуд. Когда приблизился мой черёд, то я снял наушники и через дверь услышал, как дед люто распекает всех вошедших в его кабинет. Заходит чувак и говорит: У меня на сердце опухоль, мне нельзя физические нагрузки, иначе у меня сердце лопнет, как перезрелый томат. Дед отвечает: Да это же просто как прыщ на женской груди – годен, сука!..

Мне было страшно к нему заходить, но я собрал в кулак все яйца, что у меня были в том возрасте, зашёл и сказал: Здравствуйте. Дед сказал: «Здравствуйте. Где вы были целый год?» Я сказал: Учился, работал, переехал в другой город, теперь вернулся и пришёл. Он почитал мою медкарту, дошёл до заключения дерматолога. А моё пятно на ноге к тому моменту уже практически зажило, так что я на него и не рассчитывал. Полковник сказал: Ну, это ничего – годен! Я сказал: Спасибо.

Полковник встал и повёл меня к врачу, который замерял рост и вес тела. Не знаю, с чего вдруг повёл – другие сами шли. Мы зашли, врач посмотрел мои документы и сказал: «Тормозись, никуда ты не годен. После майских приходи для получения формы военного билета». А великовозрастная медсестра сказала: Да ты посмотри на него, весь в татуировках, на голове хуй пойми что, ему нужно к психиатру. Полковник осадил её: Ладно тебе, это у него стиль такой, он пацан нормальный. Я стоял и думал: Что тут вообще, нахрен, происходит?

Я вышел из военкомата, позвонил батьку и сказал, что мне выдадут военный билет. Батёк ответил: «Да они тебя наёбывают. Придёшь, а тебя просто заберут в армейку». Я сказал: Ну заберут и заберут.

* * *

После майских праздников я вернулся в военкомат. Мне выдали бумаги для заполнения, рассказали, какие надо собрать документы и какую сделать фотографию. Я заполнил бумаги, собрал документы и сделал фото. Через несколько дней мне выдали военный билет и отпустили.

Я не знаю почему. Я никому ничего не купил, ни конфетки, ни цветочка не положил на братскую могилу – вообще ничего. Кому я потом ни показывал свой военник, они не понимали, что здесь к чему, потому что там было очень многозначно написано, что я вроде и не годен, но если мне станет получше, то в принципе могу взять в руки оружие, впрочем, лучше всё-таки не надо. И моя фотка с дредами. Когда я получил военный билет, у меня зажёгся внутренний зелёный свет на все мои безумные действия.

* * *

Я тебе сейчас всё ебало расцелую, – так мне написала Мара, каким-то образом узнав, что я в городе. Она с кем-то встречалась. Но это продлилось недолго – лишь до тех пор, пока она не начала встречаться со мной. Наконец-то мы совпали. Мара пришла ко мне в лоснящемся вечернем платье, в котором она была почти голой, ногти её были выкрашены золотым, а в ушках блестели серьги в виде молекул дофамина и серотонина. Я сомлел перед скрипочными изгибами её внутренних сторон бёдер. Мара шепнула мне эрогенное словцо и, не особо напрягаясь, накрепко завладела моими сердцем и яйцами.

Люди говорили: Вы такая красивая пара. Я отвечал: Это вы ещё не видели, как мы ебёмся. Мара играючи терпела маниакальные смены моего настроения. Она понимала, что я не могу жить в стабильной фазе. Ей нравилось, что, следуя путём грусти, я страдал, но при этом был весёлым. Мара сострадала мне, когда я предельно разочаровывался во вселенной. А это происходило довольно часто, потому что люди вокруг делали говно, и меня это не устраивало. Когда я рассказывал об этом Маре, она пыталась мне помочь, мол, давай что-то сделаем. Я отвечал: Не надо мне помогать, я просто рассказываю. Я уже понимал, что ничего здесь не сделаешь. Только как при этом жить, не понимал.

* * *

Со времён своего буйного семнадцатилетия я был знаком с одной группой лиц гораздо старше меня. Одна из них, Дашильда, работала в нижегородском филиале компании «ГлавНефтьКач» – вела департамент организации мероприятий. Мне нужна была работа, и я позвонил Дашильде. Она сказала: Я с тобой работать не буду, потому что это меня будет сильно отвлекать. И устроила меня в отдел, которым руководил её муж.

Отдел занимался проектированием нефтепроводов. Моей задачей было анализировать и готовить к запуску проекты – даже такие, за которые другие не брались. Заказали детали в одном городе, повезли их в другой, там обработали цинком, отвезли в третий город на доработку, в четвёртый – на сборку, в пятый – на стройку.

Это были первые схемы и чертежи в моей жизни, но я быстро разобрался. Мне нравилось, что, будучи дредастым щеглом, я сижу и принимаю решения наравне с важными мужиками в пиджаках. В другом офисе в том же здании работал мой чумба, мы с ним вечно пыхали в обед. Было неплохо. Но всё же офисная работа мне быстро наскучила. Мои друзья художники Дима Нексус и Надя Хтонь предложили мне открыть вместе с ними кафе «Гинфорт». Я уволился из офиса и вписался.

* * *

Гинфорт был грейхаунд одного рыцаря из окрестностей французского Лиона. Рыцарь ушёл на охоту и наказал Гинфорту охранять своего маленького сына. А когда вернулся, то увидел, что колыбель перевёрнута, в детской беспорядок, ребёнка нигде не видно, а Гинфорт скалится окровавленной пастью. Рыцарь в ярости убил собаку, а потом начал разбираться. Он нашёл ребёнка невредимым под опрокинутой колыбелью, а рядом – мёртвую гадюку, очевидно, убитую Гинфортом. Собаку похоронили с почестями: бросили на дно колодца, завалили камнями и посадили вокруг деревья, оформив таким образом пёсий склеп. Местные стали почитать Гинфорта как святого и приносить к склепу больных детей, чтобы он их излечил – что и происходило. Один стрёмный инквизитор посчитал собачий культ издевательством над господом и объявил мёртвому псу священную войну. Воистину, глупость – боль земли.

Эту легенду мне рассказывал Нексус, пока я сносил стены кувалдой «Понедельник». Это мне нравилось куда больше, чем сидеть в нефтяном офисе. Мы делали капитальный ремонт для кафе «Гинфорт».

Нексус специализировался на афишах панк-концертов и музыкальных фестивалей. Он же рисовал мультики с пионерами для видеоигры «Atomic Heart» – вроде того, где демонстрируется новая способность, и пионер замораживает струю мочи злодея, после чего протыкает его этим мочевым колом. Занятная игра. Убивать зомби под drum'n'bass-версию песни «Я так хочу, чтобы лето не кончалось» – через это надо пройти.

Я снял комнату поближе к «Гинфорту», в историческом центре Нижнего Новгорода. В другой комнате жил парень по имени Елизар, к нему приходила его подруга. Она была симпатичная девочка, но по разговору – просто бык быком. Я про себя так и называл её: «девочка-бык». Они двое постоянно курили спайс. Я просыпался в семь утра, чтобы идти в «Гинфорт», а Елизар уже зависал на кухне с пипеткой спайсухи – вещества, от которого ещё ни разу в мировой истории ничего хорошего не происходило.

* * *

Мне нравилась одна девочка, Лиза, и она как-то написала мне: У меня день рождения, можно мы с моим парнем его у тебя отметим? Я рассудил, что это довольно странно, и ответил: Конечно!

В день рождения Лизы, в обед, ко мне запорхнул Дима-алхимик и возвестил: Чувак, у меня две новости, хорошая и вторая, с какой начать? Я сказал: Начни со второй. Алхимик сказал: Он твой. Я ответил: Ладно, какая первая? Алхимик сказал: Я сделал бутират.

Алхимик протянул мне пластиковую мензурку с жидкостью. Как будто мне было мало спайсовых за стеной. Я сказал: Чувак, бутират – это стрёмно, я его не пробовал и не собираюсь. Алхимик, движимый невидимой рукой космоса, оставил мензурку у меня на столе и ушёл.

Итак, я жду Лизу с её парнем и гостями, чтобы отметить её день рождения. Играю в «Killzone». Ко мне заходит Елизар что-то спросить. Между делом говорю ему: Не изволите ли бутирату, сударь? Он говорит: Ещё как изволю. Я налил Елизару десять миллилитров, он выпил и ушёл. Минут через двадцать вернулся. Видно было, что его чуть-чуть мажет, но больше он переигрывает. Попросил ещё. Я дал. Не стал отмерять, просто налил ему в стопку. Елизар выпил. Мы подкурились. И тогда это началось. Елизар больше не переигрывал. Он даже больше не играл. Елизар ящером ползал по комнате и шипел. Он приполз к креслу, где я сидел и пытался играть, схватился за подлокотник в эзотерическом припадке и прошипел: Давай съедим кислоты!

В тот период жизни я всегда говорил да. Оторвал ему полмарки. Сам продолжил играть.

Приходит девочка-бык, видит Елизара в полном невминосе, говорит мне: Ты что ему дал? Я отвечаю: Да всё нормально, он просто курнул лишнего. А меня и самого начинает штормить. Мне пишет Лиза, у которой день рождения, они уже подходят, встречу ли я их? Я отвечаю, что встречу, и говорю Елизару: Пойдём на улицу. А он уже не Елизар, и даже не ящер, он Минотавр. У него голый торс, на его запястьях большие женские браслеты, которые мне батёк зачем-то привёз из Турции. Елизар ревёт: «Нагой! Не оставляй меня здесь одного! Клянусь, не оставляй меня здесь одного!..» Я говорю: Так пойдём со мной. Елизар кивает. Пытается собраться, но у него не получается. А мне выйти и зайти три минуты. Ну ладно, думаю, что с ним за три минуты произойдёт. Говорю: Просто стой здесь, я сейчас приду.

Чрезмерно ли я обжабан? О да. Я выхожу на улицу. Подруливают человек двадцать. Я говорю им: «Всем привет! Я Шура. А как вас зовут, мне уже неважно, пойдёмте». Мы поднимаемся ко мне. Елизара нет. Девочка-бык ищет Елизара в наводняющей квартиру толпе, спрашивает меня, куда я его дел, а мне самому интересно, где он.

Я высоко, как подъёмный кран, и я смотрю артхаус: девушка, которая мне нравится, её парень, её гости, все пьют и шумят, девочка-бык очень обеспокоена отсутствием Елизара, она нагнетает и нагнетает, в конце концов она говорит, что если все сейчас же не уберутся, то она звонит главенствующей шайке (читай: вызывает легавых), и все принимают коллективное решение уйти на другую вписку.

Чья-то ветхая трёшка в панельке, хрипло дубасит хаус-музыка. Второй час ночи. Мне звонит Док – это мой врач Тёма, мы знакомы со школьной скамьи – и орёт: «Чувак! Выслушай! Мы с чуваком нашли подработку в ночь – масложирокомбинат! Там рядом жильё стоит копейки, потому что смердит этот масложирокомбинат как дохлый мамонт, всё время хочется блевать! Вот, и мы, короче, с чуваком несли большой пакет жира, и этот засранец порвался у нас в руках. Нам нужна одежда, сейчас!» Я говорю: «Я не дома и мне не очень, но вы подъезжайте, порешаем».

Меня плющит как морского ската, я выхожу их встретить. Смотрю в окна нашей вписки: похоже на встроенный в панельные кубики пресса ночной клуб: басы глухо шатают основы, свет дешёвого неона выливается из окон и течёт по бетонным стенам. Тормозит полицейская синеглазка, два легавых идут мимо меня в подъезд. Тут же, чуть не въехав синеглазке в зад, паркуется Доков «Ниссан Жук». Док выходит в одних трусах и ботинках, с ним одетый так же тип, от них исходит зловоние регионального масштаба. Им нужна одежда. А я даже не взял ключи от дома, когда уходил вместе с толпой, какая там одежда. Мы стоим с двумя чуваками в трусах и ботинках, курим и смотрим, как менты разгоняют вечеринку и пакуют особо буйных. Домой я в ту ночь так не попал – не смог дозвониться до соседей. Спал у батька в гостиной на Бекетова.

* * *

Елизар вернулся в нашу реальность только в следующие астрономические сумерки. Он рассказал, что с ним приключилось за те три минуты, что меня не было. Он собрался с духом и вышел на улицу. Меня не увидел. Пошёл в магазин. Сказал кассиру: Мне пиво и сигареты, – протянул косарь. Но крючило его при этом до того карикатурно, что кассир забеспокоился и отказал. Елизар сказал: Нет, ты дай. Кассир сказал: Нет. Елизар сказал: Дай, или я тебя сейчас запихаю в холодильник для пломбира. Кассир дал. Елизар вышел на улицу, закурил сигу, затянулся, открыл банку пива, сделал глоток, и случилась вспышка.

Очнулся Елизар, целуя бордюр. Рядом был кассир, он спросил, нужно ли вызвать скорую, Елизар сказал, что это лишнее, встал, поднял ещё тлеющий бык сигареты и банку, из которой вылилось ещё не всё пиво, доковылял с ними до угла дома, зашёл за него, сделал ещё одну затяжку и ещё один глоток – случилась ещё одна вспышка. На этот раз Елизар пришёл в себя в коридоре больницы, ремнями закреплённый на каталке. Вокруг стонали люди. Врачи сказали Елизару, что он чуть не сказал своё последнее «ух ты»: у него дважды останавливалось сердце, и его спасли в реанимации.

С тех пор Елизар перестал курить спайс и начал верить в бога. Какое-то время я даже считал это своей заслугой. А потом я заказал гроу-бокс, чтобы выращивать дома травку. Когда Елизар и девочка-бык его увидели, у них возникли следующие вопросы:

Нагой, ты чё, нахуй, творишь?

Ты чё, ебанутый?

Ты чё творишь, блядь?!

В принципе, я их понимал. Мне на их месте тоже бы такое не понравилось. Потому я без лишних разговоров съехал.

Позже я узнал, что Елизар полгода всех одолевал тем, что он теперь верующий зожник. Потом опять начал курить спайс, вскоре после чего окончательно поехал и свернулся калачиком в дурдоме. Потом вышел и устроился проверять билеты в кинотеатре, где-то в области, и ему очень нравится.

III. Дестрой

Антоний, АнтонийПойдём копать плутоний, —

так пел Заратустра, если я ничего не путаю. Да, живёшь, живёшь и однажды понимаешь, что разговаривать с собой имеет смысл. Для меня этот момент настал на улице Рождественской, неподалёку от порта НиНо. Когда в Архангельске сгорела ярмарка, Нижний Новгород стал самым значимым портовым городом Руси. А Рождественская стала первой выстроенной по этому случаю портовой улицей. Здесь всегда было много баров, гостиниц и борделей. В доме, где я теперь жил, некогда останавливался Льюис Кэрролл. Его привело сюда исследование русской культуры. Местная ярмарка так его впечатлила, что он забрал кое-что из неё в «Алису в Зазеркалье». Как видно, дом тоже остался впечатлён Льюисом Кэрроллом: здесь крепко стоял дух безумного чаепития.

В квартире, где я теперь жил, в девяностые был ночной клуб «Соль», где я бывал раз или два. От клуба остались только длинный коридор с надписью баллончиком «Соберись, тряпка, всегда может быть хуже» и семь больших комнат. Мы назвали их по дням недели. Я жил в понедельнике. В остальных днях квартировали максимально отпиленные персонажи, и жильё многих из них было по совместительству мастерской. Один был дизайнер, шил вещи по заказу итальянцев. Другой делал сложные технические конструкции для заведений. Ещё был коллекционер холодного оружия Лёша – выходишь в коридор, а у тебя перед лицом что-то пролетает: это Лёша кидает в стену мачете. Вот он-то был готов к войне с зомби как никто другой.

Лёша Мачете жил в субботе. Это была комната с баром, оставшимся от клуба «Соль». Однажды я проснулся среди ночи, потому что услышал, что кто-то громко разговаривает. Несуразная речь лилась через коридор из субботы. Я отправился посмотреть. За барной стойкой были трое. Ещё один был на месте бармена – наливал им в рюмки что-то светящееся красным. Это был дьявол, и он наливал трём душам. Это был мой сонный паралич.

Мачете обитал в субботе неспроста. В одну из суббот, будучи в длительном запое, проведя несколько суток без сна, Мачете вышел во двор и поджёг скопившуюся там гору автомобильных покрышек. Двор заволок чёрный дым. Лёша поднялся к себе, взял провод AUX, которым мы подключали колонки, привязал его к батарее, на другом конце завязал скользящий булинь, просунул голову в эту петлю и выбросился с ней из окна. Всюду чёрный кумар и могучая вонь от покрышек, Мачете висит на проводе AUX и дёргается как в падучей. Оказалось, это так не работает. Нельзя повеситься возле стены. Инстинкт самосохранения – страшная вещь. Ты начинаешь цепляться ногами за стену, помогать руками. Если ты не продумал всё до конца, ты выживешь. Сдохнуть очень просто и одновременно довольно затруднительно. Мачете выжил.

Мы с Марой ходили по моим соседям на раста-пасту – курили шишку и ужинали. Когда мы пришли на раста-пасту к Мачете, он спросил: Вы когда-нибудь видели проститутку? Мы с Марой сказали, что нет. Мачете указал на свою кровать и сказал: Вот, это проститутка спит. Там действительно спала какая-то деваха. Мы сказали: О, как интересно. Мачете провёл нам экскурсию по проститутке. От этого она проснулась, и мы познакомились. Её звали Лолита, а в миру Ольга, и она была хороша: не проститутка, а настоящая принцесса блядей – наглая, стройная, не лишённая висцерального чувства юмора. Я зашофёрил у Лолиты-Ольги зажигалку на память и долго потом хвастался Маре: Смотри, у меня проститутская зажигалка есть!

* * *

Ко мне в гости заехал Некий, у которого я жил в Петербурге. Я как раз заварил вкуснейший чай с цедрой апельсина и травами, когда в дверь позвонил этот Безумный Шляпник.

Мы выпили чаю, я рассказал Некому, как жил после отъезда из Петербурга. Посланник генерального инферналитета, он внимательно меня выслушал и сказал: «Нагой, по-моему, ты какой-то хуйнёй занимаешься. Но не тужи. Возрадуйся. Я приехал вправить безмолвные зоны твоего мозга. Вот тебе добы».

Некий извлёк из рюкзака лист в сто двадцать марок, выложил этот мультикозырь на стол и сказал: «Эта кислота не предназначена для людей. Эксперимент, бета-формула. Ни Всероссийская ассоциация психонавтов, ни Петербургская церковь свидетелей Тимоти Лири этот препарат не одобрили. Кое-кто от них уже пытался вздёрнуться. У моей подруги муж чуть не вышел в окно, я насилу его утихомирил».

Добы – опаснейший джанк. Импортозамещение оригинальной кислоты. Бумажка за сто пятьдесят рублей, прокапанная бог знает чем. Бывают и в порошке – пустишь его по ноздре, и у тебя за пятнадцать секунд лицо опухает и стекает вниз. Так проходит два часа, и ты начинаешь думать: Может, это всё? И прежде чем ты закончишь эту мысль, начинается бэд-трип чернее чернейшей черноты бесконечности.