Аленький Ц

Павел Пялин ( PyAlliN)

Аленький Ц

Поговори же ты со мной, гитара семиструнная.

Вся Душа полна Тобой, а ночь такая лунная..

Эх, раз, да е-ащё раз… Да ещё много-много раз… (с)

Глава 1. ДИАДЕМА, ЗЕРКАЛО И ЦВЕТОК…

Отец – купец первой гильдии, чьи корабли бороздили моря от Антверпена до Кантона, собирался в путь. Он был человеком дела, рубля и риска. Его мир был высечен из баланса, подписан кровью и скреплен золотом. Он был не просто «богатый купец». Он был Королём Торговых Путей, человеком, чьи корабли бороздили семь морей, а караваны тонули в пыли шелкового пути.

Звали его Гордей. И было у него три дочери, три его драгоценных алмаза, взращенных из маленьких кристаллов и огранённых им в роскоши. Вера, Надежда и младшенькая, самая любимая – Настенька. Лелеял и баловал их, как только мог. Засыпа́л подарками на праздники. Ни в чём не отказывал. Окружал лишь лучшими вещами. В те счастливые недолгие дни между поездками сердце его успокаивалось, когда он бывал дома, в окружении своих любимых пташек, своих дочурок, что так мило щебетали вокруг него. На время становился собой прежним, каким хотел быть всегда. Старался успеть отдать им побольше своей любви и внимания. И снова отправлялся в путь. Снова и снова. Для их будущего. Как он убеждённо думал внутри себя, после каждой удачной экспедиции набивая драгоценным металлом и пряча сундуки с наваром, на который он честно обменял свой пот, кровь и время своей жизни.

Перед очередным рейдом, сулящим баснословные прибыли и невообразимые риски, он собрал их в кедровой библиотеке, пахнущей деньгами и дальними странами.

– Просите, – сказал он, и в этом слове был весь его язык любви. – Что привезти вам из-за тридевяти земель?

Старшая – Вера, с холодным, выверенным до градуса взглядом, попросила Диадему: «Чтоб каждый самоцвет был ледяным огнём, режущим глаз. Чтоб свет от неё был как от ста солнц. «Чтоб зависть сжигала сердца». Чтобы в тени моего будущего чертога они освещали мне путь. Чтобы сам свет был моим». В ее просьбе слышался лязг будущих доспехов и скрип канцелярий. Друг мой, Читатель, заметь: часто те, кто хочет контролировать свет, на деле жаждут власти – над пространством, над вниманием, над тьмой в других.

Средняя – Надежда, чья красота уже начинала трещать по швам от напряжения, потребовала зеркало: «Не просто хрусталь, отец. Мне нужно такое зеркало, чтобы отражение в нем не старилось, а лишь хорошело. Чтобы время будто текло мимо. Зеркало, которое лжёт так искусно, что правда ему и в подмётки не годится. Зеркало, в котором я буду всегда семнадцатилетней». Страх увядания, закованный в хрусталь. Вечная погоня за призраком.

А младшая, Настя… Прекрасная и юная. С глазами цвета грозового неба и душой, жаждущей не блеска, а смысла. Она стояла у окна, смотря на сад, где буйство жизни уже клонилось к осени.

– «Привези мне Аленький Цветочек, батюшка! - выдохнула она. – Чтобы дух захватывало, когда глядишь на него. Чтобы он жил… Такой, чтобы краше его на всём белом свете не было!».

Вот эдакий, понимаешь, запрос. Не для власти, не из страха. Из тоски по совершенству. Найти единственное и неповторимое. Более нигде не существующее. А потому драгоценное. Желанное. И слиться с идеалом. Однако, на вид романтичный и прекрасный, этот запрос очень опасен, друг мой Читатель. Ибо он ставит счастье в зависимость от недостижимого эталона. А искать надо не «краше всех», искать надо «свой». Тот, что по сердцу. Это – первый практический закон счастья.

Гордей кивнул. Да призадумался. Запросы Веры и Надежды были сложны, но выполнимы – вопрос цены. Запрос же Насти поставил его в тупик. Как измерить «краше всех на свете»? Как назначить цену «духу»? И не найдя решения сразу, успокоился. – «Ладно! В пути Бог даст ответ!» – С этой мыслью отбыл он в свой дальний и нелёгкий путь.

Шло время, и мелькали дни и лица. Он продавал, покупал, менял, обманывал и сам попадал в обманы. Порою лишь воспоминания о дочерях любимых помогали преодолеть ему страх и беспредельную усталость. И двигался вперёд он. В надежде возвратиться. Порой тот путь казался адом. Размен, обман, да поножовщины в тёмных портовых переулках. Всё перенёс Гордей. И вот – Диадема и Зеркало были добыты. Подарки для старших дочерей найдены. Венец, сверкающий как ледяная корона. И зеркало, в котором лицо тонуло, словно в глубоком колодце. Вера получит свой холодный огонь. Надежда – свою сладкую ложь.

Но Аленького Цветочка не было. Вернее, цветы были. Алые тюльпаны, багряные розы, невиданные орхидеи – все они были прекрасны, но был ли хоть один краше всех? Многие нравились. Некоторые даже очень сильно. Но ни один не заставлял сердце его сжиматься с тем смешанным чувством радости и тоски, которое он видел тогда в глазах дочери. Не нашёл он ничего подобного. Сомнение глодало его, как червь. Перфекционизм – это клетка без решеток, где ты сам свой тюремщик.

Обратная дорога стала ловушкой. Разбойники напали на его караван у Чёрного Урочища. Не романтичные разбойники из песен, а банда озверевших головорезов, пахнущих потом, кровью и дешевым самогоном. И их было так много, что охрана каравана перестала иметь значение. Это была не битва, а бойня. Звон металла. Крики людей, захлебывающихся кровью. Короткая схватка завершилась, едва начавшись. Его охрану вы́резали, как скот. Гордей, прижав к груди сверток с подарками, истекая кровью от раны в боку, рванул в чащу. Туда, где стволы деревьев спасительно вставали, словно чёрные стражи. Лучше лесные твари, чем медленная смерть в яме у этих подонков, металась мысль в голове его. Инстинкт выживания внутри нас часто предпочитает ужасный конец, чем ужас без конца.

Гордей брел, периодически теряя сознание и счёт времени. Цепляясь за жизнь кончиками пальцев, пока лес не расступился. И он увидел Дворец. Но не просто дворец. Казалось, сама ночь застыла в архитектурных формах – обсидиановые стены впитывали свет, а серебряные узоры по карнизам сияли, как Млечный Путь. Он горел тихим, холодным, нечеловеческим огнем. Это была не красота, это была сверхъестественная геометрия, нарушающая все законы привычного мира. И ещё. Он излучал. Свет шёл изнутри, сквозь призрачный мрамор, сквозь золотые прожилки в камне. Это была будто не архитектура вовсе, а материализованная тоска по красоте. Автоматические двери бесшумно распахнулись. Он вошёл, на время забыв, кто он, и что ему надо. Внутри – тишина. И идеальный порядок. Мерцающий уютный тёплый свет мягко освещал покрытые прекрасными гобеленами стены. Еда, которая сама появилась на ажурном инкрустированном столе при его приближении, источала тонкий аромат. Грустная мелодичная музык тихонько полилась из ниоткуда, словно прямо из стен. И библиотека… Боже, какая огромная библиотека! Стеллажи с обложками и свитками теряются во тьме высоких арочных потолков. Книги, которые, казалось, читают тебя сами, и словно что-то слегка напевают во след. Будто чьё-то незримое присутствие угадывалось во всём. Чьё-то пристальное внимание.