Полная версия
Алисе пора умереть
Анастасия Шалункова
Алисе пора умереть
«Кто не боится помирать, тот и не сможет помереть.»
– Гражданская Оборона
Пролог
Девушка идет в лес.
Голые ветки деревьев хватают ее за рукава тонкой рубашки, а холодный осенний ветер пробирает до самого нутра. Босые ноги сами несут вперед, под ступнями хлюпает грязь и хрустят ветки.
Беглянку ждет Хозяин.
Он там, в самой чаще, в скрытой от людей тьме. Зовет и ждет.
От ударов до сих пор болит спина. Мерзавка, дрянь, сдохнешь под забором. Ты никто и ничто, у тебя нет и не может быть ничего своего.
Голова кружится – очень хочется спать. Там в лесу можно будет, наконец, заснуть.
В лесу ждет Хозяин – он позвал, и она пришла.
Невидимая граница темнеет впереди – шаг туда, и все закончится; назад пути не будет. Сейчас еще можно вернуться, побежать обратно через липкий осенний сумрак, дойти до станции, дождаться электрички в Москву – если они вообще ходят в такой поздний час и в такой отдаленный район. Отсутствия даже не заметят – ведь Вера должна быть еще на подготовительных курсах.
Имя кажется незнакомым. Не своим.
Вера уже давно слышала этот зов. Он шептал обещания в ночи, напоминал о себе в утренней толкучке на станции метро. Старшеклассница отгоняла его от себя, затыкала наушниками, отвлекалась бесконечными короткими видео, размывающими внимание и притупляющими ощущения.
Но сегодня зов, наконец, прозвучал как приказ. И Вера, задрав голову, к серому небу, осознала – что там, в лесной тьме, спасение. Больше не будет ни криков, ни боли – ни желания родителей сохранить лицо любой ценой.
Сумку девушка бросила в растущий от свежего снега сугроб у станции МЦД-Стрешнево. Долго потом ждала дальнюю электричку, что соизволила бы остановиться на маленькой открытой платформе вдали от грохота шоссе и света мегаполиса.
На станции Ярово – Вера выскочила, едва не поскользнувшись на платформе. В кармане надрывался смартфон. Старшеклассница достала его – и долго всматривалась в экран. Мама. Наверное, ей уже сказали, что на курсы дочь не пришла. Девайс вцепился в руку паразитом.
Нажать. Ответить. Убежать. Мы все 9– в цифровом концлагере, и нет нам спасения.
Подул ветер со стороны леса, и в нем послышались голоса.
Пальцы разжались, и смартфон упал в снег мертвой крысой.
Свободна. Свободна. Свободна.
Руки-тени подманивают девушку.. Не будет больше криков. Не будет больше тесноты квартирки-студии, в которой ютятся Вера с родителями и в которую время от времени приезжают родственники. Не будет ударов по спине и рукам. Не будет страха, что, вернувшись домой, не обнаружишь собственных вещей – ведь те отправились в мусоропровод. У Веры нет ничего своего. Ей шестнадцать, она ни на что в своей жизни не заработала. Она никто – лишь продолжение своих родителей, плоть от плоти, кровь от крови.
А раз она никто – значит, и смерть лишь формальность.
Вера делает шаг.
И темнота забирает ее.
Часть 1. Глава 1
АлисаСтою и рассматриваю оранжевую листовку. Пропал человек, ушел из дома, не вернулся. Никита Волков, двадцать пять лет. Отправился гулять в Истринский парк и больше его никто не видел.
Истра отсюда далековата, почти час езды на электричке, зато по прямой. Часто мне попадаются листовки с людьми, живущими в бесконечных деревнях, поселках и городках Подмосковья. Может, и правда, решили – чем черт не шутит – что надо потеряться в Москве, надеясь, что бесконечный в своем росте и неумолкаемый в своем величии мегаполис даст исчезнуть, раствориться в улицах и районах новостроек.
Вижу другую листовку. Токарева Ася. Пятнадцать лет. Родилась в пятом году. Математика не сходится, но потом понимаю: девочка пропала несколько лет назад. Однако листовка совсем свежая. Ни жива ни мертва – то самое пограничное состояние, которого в народе так опасались до эпохи научного материализма. А, впрочем, разве научное мышление отменяет магическое?
Засовываю руки в карманы куртки. Меня знобит – температура почти нулевая, скоро зима, а пока приходится терпеть промозглую темную осень, такую же сырую, как и безнадежную.
Мне тридцать два – я старше последней потеряшки на полтора десятка лет. Смотрю на свои ладони: я снова забыла купить перчатки, кожа высохла и потрескалась, а вместе с обгрызанными ногтями это зрелище выглядит крайне неприятно.
Вижу еще листовку. Еще, еще, и еще. Дети, взрослые, старики. Подростки-неформалы, школьники, чей возраст определяется одной цифрой. Кто-то растворился в отдаленных районах области, где населенный пункт не более, чем островок посреди первобытного леса. Кто-то умудрился пропасть рядом со станцией метро в месте, где под камерой каждый квадратный метр.
Ну а про кого-то известно лишь то, что однажды он перешагнул невидимую границу между столицей и остальной страной – столь же эфемерную, сколь и ощутимую. И пропал, в последний раз попавшись камере наблюдения на Площади трех вокзалов.
Истра, Волоколамск, Дедовск, Красногорск, район Сокол, метро «Щукинская». Пропал, пропала, вышел из дома – не вернулся. Месяц назад, год назад. Два, три и даже десять. Пропали, исчезли, растворились и больше никогда не вернулись. Ищут стариков, детей, подростков. Кого-то находят, кого-то – нет. Кто-то выживает, кто-то – умирает.
А если пропаду я – станут ли меня искать? Отправит ли мама Женя запрос поисковикам о том, что Заирова Алиса Михайловна, девяносто третьего года рождения, пропала? Будет ли кому сказать, где меня видели в последний раз? Напечатают ли оранжевые листовки, будут ли соболезновать в комментариях?
Я бы не стала себя искать. И соболезновать тоже.
Михайловна… Нет, по паспорту я Евгеньевна. При отсутствии внятного юридического отца ЗАГС позволяет выбрать рандомное отчество. Вот Евгения Петровна и вписала в свидетельство о рождении буквально «матчество» – в честь себя. Впрочем, растила она меня одна, так что имела полное право.
На макушку падает мокрая снежинка. Задираю голову – зима сейчас в том лиминальном состоянии, когда кажется, что грань миров и правда истончается. Из грязно-серого неба идет то ли снег, то ли дождь, темнеет предательски рано, а в тумане едва видно дорогу впереди.
А я хочу домой.
Я ужасно хочу спать – второй день подряд Светлов будит меня в пять утра, заставляя ехать в аэропорт. Вчера это было Домодедово, и только спустя три часа в зоне ожидания и десяток звонков начальнику я наконец получила сообщение, что он, мол, перепутал день: его чрезвычайно важные партнеры из дружественного Египта прилетают только завтра. Завтра – то есть сегодня – они, кстати, тоже не прилетели. После тех же трех часов ожидания я выяснила, что в страну египтян попросту не пустили, развернув на пограничном контроле.
Так вышло, что я работаю на Светлова уже четыре года – мой гордый статус звучит как «бизнес-ассистент на самозанятости». На деле я та же секретарша на побегушках, только без возможности взять отгул, отпуск или больничный. Иногда Николай «делает» сеть коворкингов, иногда собирается открывать ресторанный бизнес. Но большую часть времени его проекты – не более чем галимое инфоцыганство.
Как там в той песне группы К.В.Д., собранной клавишником рок-группы «Арктида»? «Мы альфасамцовость до небес прокачаем…»? Вот, собственно, этим Светлов и занимался, доказывая раз за разом, что продавцы счастья в воде не тонут.
Весь день я гоняла по Москве, то забирая документы, то отправляя – и все в разных частях города. Ноги гудели, вместе с ними и голова. При этом я понимала: даже если сейчас доберусь до своей квартирки, занавешу окна и залезу под одеяло – все равно не усну. Мое тело, кажется, решило, что вокруг – ядерный апокалипсис, нашествие Батыя и вторжение инопланетян одновременно.
На всякий случай проверяю телефон – последнее сообщение начальнику о том, что я забрала пачку документов на Нагатинской, но не смогла вручить в точке назначения на Дубровке, – все еще не прочитано. На Дубровке меня долго мурыжили, утверждая, что никакого Светлова не знают. Начальник трубку не брал, так что документы в итоге я забрала с собой, не решившись оставить их какому-то рандомному сотруднику.
Дует ветер – погода стремительно портится, а недавний дождь превращается в тонкую корку льда под моими ногами. Мимо проносятся автобусы, автомобили и электровелосипеды. Я жутко мерзну – то ли из-за усталости, то ли из-за промозглого ветра.
Дома меня никто не ждет – я всегда одна, это мое нормальное состояние. С утра я ничего не ела, так что сделаю яичницу на маленькой электроплитке. Давным-давно стоило бы установить нормальную, но я уже много лет пользуюсь портативной – то и дело обжигаясь о конфорку.
Внезапно смартфон разрывается рингтоном (никогда не ставьте любимые песни на звонок и будильник). Даже «Лесника» возненавидишь, если со строк «Замученный дорогой я выбился из сил…» будут начинаться все ваши проблемы.
У меня падает сердце – знаю, что ничего хорошего не услышу. Оттягиваю неизбежное, пока в наушниках поет Горшок. Наконец принимаю вызов.
– Але?
– Алиса, я могу поинтересоваться, почему ты не отвезла документы?!
– Там в офисе никто не знал про вас, а вы трубку не брали, – сама ненавижу себя за то, как звучу. Будто напортачившая школьница. К тому же Светлов мне вечно тыкает, но требует обращения к себе на Вы с большой буквы.
– И ты решила просто свалить?! Ты мне все бизнес-процессы просрала! Быстро вези документы!
– Так там уже закрыто, время семь вечера. Я могу завтра, с утра.
– Тащи их мне! – рявкает Светлов. – Сейчас!
Еще десять минут крайне занятый предприниматель тратит на то, чтобы рассказать, какая я конченая дура, что ничего не знаю и не умею, что терпит он меня исключительно из добросердечности, надеясь вырастить из меня человека. Каждое слово бьет точно в цель.
Я все и без него это знаю.
Странно: я никогда не рассказывала Светлову о своем прошлом. Точнее, не так – о своем происхождении. О прошлом самом по себе рассказывать и нечего. Но почему-то начальник точно знает, куда бить и что говорить. Может, я сама неосознанно даю понять, где мои слабые места?
В мессенджере приходит адрес – боюсь, что Николай выбрал точку подальше назло, чтобы я потратила еще пару часов на дорогу, но с удивлением обнаруживаю, что это лишь в километре от меня, ближе к станции Речной вокзал.
Набираю в грудь воздуха. Светлов внушает ужас – но еще больше я боюсь, что из моей жизни он однажды исчезнет. Боюсь, что просто не найду другой работы. Кому я вообще нужна – с одним единственным гуманитарным образованием и двумя госпитализациями в дурку? В тридцать два года, похожая на сбитую машиной ворону?
В конце концов, не должна ли я быть ему благодарна – Светлов никогда не кидал меня на деньги, почти не задерживал зарплату.
Ежусь от холода – голова кружится от хронического недосыпа. Выпить кофе не вариант – странная аномалия, но от кофеина я обычно еще сильнее хочу спать.
Пока бреду на встречу, начинает лить дождь. Я натягиваю капюшон поглубже, но он не особо защищает, и вскоре голова становится такой же мокрой, как и руки.
По адресу я нахожу уютную кирпичную сталинку. В моем детстве такие считались старьем и памятью о страшном тоталитарном прошлом – теперь же, в эпоху человейников и двадцатиметровых студий, массовое строительство развитого (и не очень) социализма кажется чуть ли не элитным жильем.
Кухня отдельно, потолки высокие, комнат две, а то и три, и ветки в окна стучат. Красота же.
На первом этаже вижу кофейню. Она зазывает внутрь теплыми белыми лампочками – в мир бессовестно дорогого и не очень вкусного кофе.
Нет, ну 450 рублей за 0.3, вы там совсем с дуба рухнули?
Бариста в белой футболке, совсем ребенок еще, отрывается от телефона и спрашивает, чего бы я хотела. Я отнекиваюсь и вешаю куртку на крючок – на полу тут же образуется лужа. Внезапно замечаю еще один оранжевый листок – он приклеен прямо у двери, рядом со стеллажом для пледов и книг.
– Явилась? – раздраженно спрашивает Светлов. Он сидит прямо посередине кофейни с огромным планшетом в руках.
При виде этого человека вживую сердце заходится в панике. Каждая наша встреча напоминает сеанс БДСМ, где мне забыли сказать стоп-слово. К счастью, обычно Светлов предпочитает отдавать приказы дистанционно – а лицом к лицу мы видимся от силы раз в месяц, но хватает надолго.
Даже сидя, Николай Светлов нависает надо мной – роста в нем почти метр девяносто, а веса, наверное, сто двадцать килограммов. Он носит кожаные куртки с меховой подкладкой и огромные цепи на груди, будто бандит из девяностых. У него неряшливая борода и проколотые уши, а еще слишком толстые пальцы, украшенные огромными перстнями из дешевых сплавов.
– Алисочка, ты знаешь, что твои косяки плохо влияют на мое бизнес-реноме? – обманчиво ласково говорит Николай.
Зеркало, стоящее между полками с пледами и витриной, показывает сутулящуюся худую женщину с короткими черными волосами, растрепанными как воронье гнездо. Даже когда я делаю усилие, чтобы выглядеть прилично, порой похожа на бездомную, а уж когда меня срывают с места в режиме «внезапно», вызываю только жалость и желание дать на опохмел. Хотя я совсем не пью. Впрочем, порой кажется, что ЗОЖ в моем случае просто форма самоистязания.
– Что, сказать нечего?
Ничего не говорю. Смотрю, как загипнотизированная, на листовку у двери.
Ксения Морозова, шестнадцать лет. Пропала в городе Истра.
Интересно, думаю я, а были бы такие листовки раньше – нашли бы мою мать сразу? Отыскали бы, прочесывая лес? Или все куда проще: ее бы заметили камеры и отследил «дядя майор» по цифровому следу? Ну или тетя. В конце концов, женщины тоже стоят на защите родины.
– …Мне не нужны люди, которые не выкладываются в проект по полной. Мне нужны те, которые горят работой! На которых я могу положиться! А не которые, япона мать, не могут документы отнести!
– Я же не могла непонятно кому их оставить, – бормочу я, стараясь не смотреть Николаю в глаза. Мне кажется, если я посмотрю в них, то окаменею.
– А надо было разобраться! Тебе задачу дали? Значит, выполняй! Сдохни, но сделай. А ты не сделала! И мне теперь тебе зарплату платить?
А может, мама бы и сама поставила геотег на фотографии в личном ТГ-канале, продолжаю думать я. Помахала бы ручкой в камеру, садясь в машину к незнакомцу – и громко сказала: эй, вот номер машины, а это дядя Миша, вы же Миша, да? В общем, он отвезет меня в город, буду через час. А вы, дядя Миша, не расстраивайтесь, просто в следующий раз гасите жертву со спины.
– Где документы?! – Светлов хлопает ладонью по столу. Я вздрагиваю и тянусь за рюкзаком. Папка чуть намокла – водонепроницаемость сумки оказалась сильно преувеличена. Протягиваю «бесценный груз» Николаю.
– Это что такое? – спрашивает он.
Вся внутренне сжимаюсь. И внешне я тоже превратилась в комок отчаяния. Он меня точно уволит. И что мне делать с никому не нужной вышкой по гуманитарным наукам?
– На тебя заявление можно накатать, а?! Это что, блин?! – вопит Николай.
– Это то, что мне дали на Нагатинской… Я ее не открывала.
Николай машет пачкой бумаг в прозрачных файликах. Я не очень понимаю, что там, но, видимо, не то, что нужно.
– А проверить не судьба?!
– Так вы же мне сами запретили открывать и смотреть! – наконец говорю я. Светлов из тех параноиков, что никогда не оставят паспортные данные в салоне связи, но пустят в квартиру курьера или эскортницу без каких-либо дополнительных вопросов.
– Как у тебя все удобно, а?! Ты понимаешь, что ты меня подставила на пару сотен тысяч?! Будешь полгода бесплатно пахать, пока с процентами не отработаешь!
Я совсем уже беспомощно пытаюсь защититься, но все бесполезно.
– Житья тебе не дам, так и знай! Будешь на коленях по всей Нагатинской ползать, пока не отработаешь. Хоть бы красивая была, так нет, на тебя даже у бомжа не встанет.
Я никогда не давала Светлову отпор, а ответом на нападки были разве что тихие слезы. Ведь это он такой хороший, такой справедливый, взял меня почти без опыта работы, с никому не нужной вышкой по истории, спустя несколько лет затяжной депрессии и двух госпитализаций.
Ненужную никому, даже самой себе.
– Смотри на меня, дрянь, когда я с тобой разговариваю! – Николай стучит по столу.
Удар кулаком призван напугать. Сломить. Рабочий, впрочем, метод – так уж мы устроены.
Но стоит толстой руке коснуться белого стола из ДСП – что-то ломается. Не воля и не хребет, а будто рушится от дуновения ветра прогнившая стена.
Николай кричит – угрожает убить, закопать на заднем дворе, пустить по кругу (именно в такой последовательности), а я внезапно понимаю, что мне все равно. Это как в ужастиках – в какой-то момент перестает быть страшно, а становится просто смешно, стоит постановщику перегнуть палку с кровопролитием.
И Николай банально смешон – огромный, заплывший жиром темщик, который сам не помнит, что именно должны были отдать в офисе на Нагатинской. А может, и не Нагатинской. Если уж он аэропорты перепутал, то в станциях метро бы легко запутался. Тем более что схемы в вагонах переклеивают каждый месяц, стоит московской осьминожке и поводу для зависти у иностранцев отрастить новый участок.
– Что думаешь, я не знаю, кто ты такая? Пробил я тут твою мамашку приемную и откуда она тебя взяла. Интересно получается, Алиса…
Что именно получается «интересно», он не договаривает, потому что я хватаю бумажный стакан с кофе и выливаю ему на голову. Потом для верности еще стучу по донышку, чтобы вылилось все.
Капучино на кокосовом молоке с кокосовым сиропом, все как он любит.
Напиток (жаль, что остывший) проливается на одежду, планшет и бесценные документы с Нагатинской. Может, конечно, и не с Нагатинской, и не бесценные, и не документы.
Николай ошалело смотрит на меня. Мальчик-бариста отодвинулся куда-то в дальний угол, видимо раздумывая, а не выйти ли на перекур.
– Ах ты…
– Иди ты к лешему, – внезапно спокойно говорю я. – В жопу себе засунь бумажки эти.
– Да я тебя…
Хватаю сумку и иду на выход. Николай пытается догнать меня, но я уже на холодной улице. Огромная туша поскальзывается на свежем гололеде и со всей дури падает на асфальт.
Светлов что-то кричит, проклинает, угрожает, пока проходящий мимо хромающий мужчина в военной форме не просит его заткнуться. Тогда Светлов замолкает, а я ускоряю шаг, лишь бы скрыться с глаз.
А я бегу в так хорошо знакомые мне переулки. На ходу застегиваю куртку и достаю смартфон.
Кидаю все три номера начальника в черный список.
Удаляю почти всю телефонную книжку – у меня там практически нет номеров, не связанных с бывшим начальником, разве что приемная мама да электрик из управляйки. Управляйка вообще отдельная история – кажется, на всех его сотрудников уже навели порчу.
В конце концов, в трех башнях нашего ЖК больше тысячи квартир. По статистической вероятность должна быть хоть одна практикующая ведьма.
Выхожу из бесконечных аккаунтов таск-трекеров. Каждый месяц Николай заводил новые, а потом возвращался к старым, так что я привыкла на всякий случай хранить информацию везде.
Удаляю из памяти браузера пароль к рабочей почте. Чищу все, выметаю Николая и его бизнес-процессы из своей жизни. Сношу приложения. Удаляю файлы. Кринжую при виде сообщений месячной давности: мольбы не штрафовать на ползарплаты, решительное «сделаю» в одиннадцать часов вечера в пятницу.
Жалко, что я не работала в старомодном офисе. Можно было бы сложить костер из ставших ненужными документов. И поджечь где-то на городской окраине, уничтожив скверну в простом и древнем обряде разведения огня.
Снимаю капюшон, позволяя снежинкам падать на лицо. В метро не спускаюсь – не хочу, север зеленой ветки вечером наводит тоску – и иду пешком вдоль Ленинградки. То и дело машины обдают меня грязной водой, но мне, в общем-то, все равно.
Внезапно чудится, что меня освободили из пятилетнего плена, и я впервые вдыхаю свежий воздух. Свободна. Свободна от выкрутасов Николая, постоянной неопределенности и невозможности планировать жизнь дальше пары часов. Вдруг ему будет нужно отвезти документы. Или срочно сделать презентацию. Подготовить документы в ночь на воскресенье. Прибежать через весь город, только чтобы в последний момент узнать, что уже неактуально.
Чувствовала я себя так же в далеком девяносто пятом, когда меня, двухлетку, впервые вывели на улицу?
Время уже почти десять вечера, когда я добираюсь до дома – многоэтажки-человейника, воткнутой между шоссе и районом сталинок. Когда-то здесь шумел огромный вещевой рынок, полный китайского и турецкого барахла, по грустной иронии лучшего качества, чем ассортимент современных маркетплейсов.
Помню, как в детстве стояла на картонке, меряя джинсы и рубашки, пока мама Женя болтала с продавщицей. Потом все эти рынки ушли в прошлое, как теперь в прошлое уходят торговые центры. Рынок давно закатали в асфальт, а на прежнем месте выросла башня, вся покрытая окнами, будто кошмар трихофоба.
Иду пешком – не люблю лифты. Мне кажется, что меня хотят там замуровать, на этот раз навсегда. Поднимаюсь на двенадцатый этаж, оказываюсь у дверей своей маленькой квартиры – что ж, за нее хоть не платить, она моя и только моя, подаренная государством и обжитая приемной мамой.
Практичная, как все журналисты, Женя Заирова сделала все, чтобы жилье я получила вовремя и съехала. Лишь изредка она заявляется и спрашивает, как дела и все ли в порядке. С каждым годом это все больше напоминает галочку в ежедневнике. Ну а последний месяц мы вообще не разговариваем.
У мамы Жени есть веская причина лишний раз на меня не смотреть. Так уж вышло, что со своей худобой, черными волосами и темными глазами я похожа во всем не на несчастную биологическую мать.
А я не хочу разговаривать, потому что знаю, зачем меня удочерили.
Захожу в квартиру. Ставлю промокшие ботинки на одинокий коврик. Снимаю куртку. Мою руки. Захожу в единственную комнату, почти полностью занятую слишком для меня большой кроватью.
Сажусь за рабочий стол – он стоит прямо перед окном, поэтому, когда я работаю, вижу перед собой далекие высотки, пронзающие низкие серые облака.
Мне ничего не надо делать, напоминаю себе. Ни звонить, ни писать, ни отслеживать таск-трекинг. Все. Я безработная.
Привыкаю к внезапной свободе. На вкус она как холодный чай, который был так нужен вечером и про который забыли в бытовой суете. Вылить жалко, пить противно. Залипаю в интернете, бессмысленно щелкаю вкладками. Мне никто никогда не пишет – кроме ботов, разумеется. Всех, кто мог мне писать, я исключила из своей жизни много лет назад.
Иду на кухню. Ставлю сковородку на плиту. Готовлю холостяцкий ужин – или какой там эпитет, если еду варганит добровольно одинокая девушка? Мне не для чего стараться, уж точно не для самой себя.
Пока ем, листаю такой внезапно опустевший мессенджер – без Светлова и его бесконечных партнеров мир кажется необычайно тихим.
А вот в домовом чате кипит дискуссия. Из любопытства открываю его и ожидаю срача на тему плохой работы управляющей компании или того, что обитатель квартиры на пятом этаже, артист музыкального театра и рок-музыкант, раз в неделю проводит стримы и поет.
Сам артист возражал, что, мол, делает он это в разрешенное законом время. А вот мордобой над его квартирой происходит двадцать четыре на семь. На что человеку искусства ответили, мол, мордобой в доме это мордобой, а для пения есть специально отведенные места. После чего артист вышел из чата – и специально сделал громкость побольше.
Но сейчас в чате речь не о том.
Кто-то ругается, кто-то предлагает помощь. Спамят открытками с молитвами и эмодзи в виде сложенных рук. Кажется, сейчас активно в чате сидит весь дом.
Пропала десятиклассница с пятого этажа, Вера Копылова.
Не пришла на дополнительные занятия, а телефон не отвечает. Смарт-часы (господи, бедный почти взрослый ребенок, в таком возрасте, да на цифровом поводке) и вовсе забыла в раздевалке, там они грустно и лежали, ожидая хозяйку.
Одноклассники? Друзья? Так их у Веры и нет. Наверное, с кем-то общалась по интернету. Ах, родители еще и паролей не знают? Да посадить их за намеренное подвергание несовершеннолетнего опасности! Сейчас же время неспокойное такое, наговорить подростку могут все, что угодно – а потом доказывай «дяде или тете майору», что дитятко подожгло кинотеатр по глупости, а не из желания совершить тяжкое уголовное преступление. И что деньги мошенникам и уехали не Внезапно думаю, что быть ребенком, рожденным после две тысячи десятого года, – наказание за грехи в прошлой жизни. Предал родину за двадцать девять серебренников? Живи теперь на электронном поводке без права на приватность в тридцатиметровой студии, за которую твоя семья никогда не выплатит ипотеку. Так что и наследства в виде бабушкиных квартир да дедушкиных дач у тебя тоже никогда не будет.
