Принцип обратной силы

Ибрагим Рахимов

Принцип обратной силы

Роман

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Вспомнилось громкое уголовное дело в период перестройки. следователя Генпрокуратуры СССР Натальи Воронцовой и опасного преступника-рецидивиста Сергея Мадуева по кличке «Червонец» в 1990-1991 годах.  Воронцова была причастна к побегу Мадуева и осуждена на 7 лет лишения свободы,

Я, конечно, не знаю и не мог знать, что могло предшествовать этим событиям, но желание представить психологический аспект «Подобного», с точки зрения человека выросшего в рабочей среде в Советский период заставило меня как автора, взяться за такую историю? Не праздный интерес к криминальной хронике и не желание поразить читателя сенсационным сюжетом.

Пожалуй, толчком стало стойкое, навязчивое ощущение трещины. Той самой, что прошла не только по карте огромной страны в эпоху Перестройки, но и внутри каждого, кто в эту эпоху жил. Рушились не только идеалы – рушились иерархии ценностей. Вдруг оказалось, что долг может конфликтовать с совестью, что служение системе не тождественно служению правде, а чёрное и белое на практике дают тысячи оттенков вынужденного, трагического компромисса.

Эта история – попытка исследовать природу этой трещины на примере двух максималистов, оказавшихся по её разные стороны. Следователь, для которого закон был религией, и преступник, для которого закон был условностью. Их диалог – это больше, чем допрос. Это столкновение двух видов правды: правды факта и правды мотива, правды системы и правды человеческой судьбы.

Мне интересна не только психологическая дуэль. Важен контекст вакуума, в котором она происходит. Конец 80-х – начало 90-х. Старые скрепы ослабли, новые не возникли. В этом подвешенном состоянии профессиональная деформация («делать как все») и личная этика («делать как должно») вступают в смертельный конфликт. Героиня не падает жертвой гипноза – она становится жертвой крушения своей же картины мира. И в этой рушащейся реальности преступник с его циничной, но честной логикой выживания иногда оказывается единственным, кто говорит на языке неприкрытых фактов.

Писать этот роман – значит задавать себе и читателю неудобные вопросы. Где грань между принципиальностью и фанатизмом? Между профессиональным долгом и слепым служением машине? Можно ли сохранить личность, когда система требует от тебя стать бездушным винтиком? И что сильнее в итоге – человеческая воля к справедливости или всепоглощающая логика обстоятельств?

В основе – воспоминание о реальных, громких делах, где личная драма затмевала криминальную суть. Но цель – не реконструкция. Цель – художественное расследование того, как рождается роковая ошибка, как честность оборачивается предательством, а спасение – падением. Это роман не о любви. Это роман о тотальном замещении реальности – служебной, личной, моральной. И о той цене, которую платит человек, когда пытается в одиночку восстановить баланс в мире, который окончательно потерял равновесие.

Автор 

Лейтмотив:

Это история не о любви, а о тотальном замещении реальности. О том, как профессиональная правда следователя постепенно подменяется личной правдой женщины, а служебный долг – миссией спасителя. Ключевой вопрос: что ломается первым – система или личность в ней?

Эпиграф: «Всякая линия, проведенная между добром и злом, есть лишь перспективная условность. Подойди ближе – и она исчезнет». 

Пролог: Архитектор реальности

Наградной пистолет лежал в ладони непривычно тяжело. Не по весу – по смыслу. Холодный «вальтер» был не оружием, а символом. Отчеканенная пластина гласила: «За образцовое расследование. От Генеральной прокуратуры». Рукопожатие генерала было сухим и крепким, аплодисменты коллег – ровными, уважительными. В тот вечер казалось, что весь мир выстроен в безупречные параграфы Уголовно-процессуального кодекса. Каждая улика – на своём месте. Каждая мотивация – разложена по полочкам протокола. Я была не просто следователем. Я была архитектором реальности, способной восстановить порядок из хаоса любого преступления. В этом была абсолютная, почти физическая уверенность. Как тяжёлая, тёплая шинель.

Спустя три месяца. 

Утренняя почта легла на стол привычной стопкой. Сверху – папка с новым уголовным делом. Шифр № 781-С. Я механически открыла обложку. Первым делом всегда смотрю на фото обвиняемого. Чтобы увидеть лицо. Не статистику, не статью – , а лицо.

И увидела его.

Чёрно-белая карточка, уголок надорван. Снимок из спецприёмника. Но даже этот снимок передавал не вызов, не агрессию. Взгляд был спокойным. Наблюдающим. Почему-то знающим. Под фотографией – данные: Стрельцов, Артём Викторович. И ниже, отпечатанное на старой машинке: «Обвиняется в серии вооружённых ограблений инкассаторов».

Я тогда ещё не знала этого человека. Не слышала его голоса. Не вела с ним свой первый, роковой допрос.

 Но в тот самый момент, когда я сидела в своём кабинете, когда моя рука уже привычным жестом потянулась к бланку, я задержала взгляд на секунду дольше, чем обычно.

“Интересно, – мелькнула мысль, холодная и чисто профессиональная. – Как они умудрились поймать именно этого? Он не выглядит тем, кто ошибается”.

И щёлкнуло. Щёлкнул простой, рабочий интерес следователя к сложной улике. Я отложила папку, решив начать с его биографии, а не с протокола. С этого, как я теперь понимаю, всё и началось. С желания не просто обвинить, а разгадать.»

Глава 1. Дело № 781-С

Ровно в восемь утра я вошла в подъезд. Дежурный, молодой лейтенант, отдал честь. Его взгляд был чётко направлен чуть выше моей головы, как того требует устав.

– Здравствуйте, товарищ майор юстиции.

Я подтвердила его приветствие лёгким наклоном головы и прошла к лифту. Воздух в холле был прохладным, почти стерильным. Пахло свеженатёртым паркетом и едва уловимым – запахом сигарет, которые курили в отдельных кабинетах.

Мой кабинет на третьем этаже выглядел так же, как и вчера, и как позавчера. Чистый ковёр, массивный стол, стопки папок в идеальном порядке. Ничего лишнего. Я повесила шинель в шкаф и осмотрела стол. Рядом с вчерашним, почти завершённым делом лежала новая папка. Толстая, серая, с грифом «Секретно» и угловым штампом: № 781-С.

Я не открыла её сразу. Сначала – ритуал. Проверила диктофон, убедилась в наличии чистых кассет. Достала из стола новый блокнот для записей. Заварила чай, пользуясь личным электрическим чайником – роскошь, которую недавно приобрела. Только когда рабочий механизм был запущен, я открыла папку с новым делом.

Не с начала. С конца. Вещдоки: фотографии разбитой витрины, схемы. Рапорты оперативников, скупо изложенные казённым языком. Затем – справка о личности. Стрельцов Артём Викторович. 1965 года рождения, Уфа. Воспитанник детского дома. Характеристики: «Замкнут. Интеллектуально развит, демонстрирует аналитические способности, которые применяет в асоциальных целях». Первая судимость – 1982 год, кража продуктов. Мотив, записанный с его слов: «Чтобы есть». Армия. Затем – резкий скачок: разбойное нападение на сберкассу. И теперь, в 1990-м, – серия нападений на инкассаторов. Карьера, выстроенная как чёткий алгоритм. Каждое следующее звено тяжелее предыдущего.

Я перелистнула к постановлению о привлечении. К фотографии. Он смотрел в объектив без вызова, но и без тени подобострастия. Взгляд был прямым, принимающим. Как будто человек видит перед собой не судьбу, а очередную задачу, которую необходимо решить. Я отложила папку. Это был не привычный тип преступника.

Нажала кнопку селектора.

– Дежурный. Подследственного Стрельцова в кабинет сто пятый к одиннадцати ноль-ноль. С конвоем. Полный протокол.

– Есть, товарищ майор.

Допросная – комната сто пятый. Узкое окно с решёткой, тяжёлый стол, два стула. Мой – за столом. Его – напротив, спинкой к двери, под неусыпным контролем конвоира, который стоит у стены. На столе – только папка дела, мой блокнот, две шариковые ручки и включённый диктофон. Больше ничего.

Ровно в одиннадцать дверь открылась. Первым вошёл конвоир в форме. За ним – подследственный. Он вошёл спокойно, без суеты. Руки за спиной – в наручниках. Конвоир жестом указал на стул.

– Разрешите снять наручники для дачи показаний? – отчётливо спросил он, глядя на меня.

– Снимите. Садитесь, Стрельцов.

Конвоир щёлкнул замками, освободил кисти, пристегнул наручники к ремню и отошёл к стене, заняв позицию в пол-оборота к двери. Стрельцов сел, положил ладони на стол перед собой. Пальцы длинные, спокойные.

– Я – следователь Громова. Ведётся допрос. Вы понимаете свои права?

– Понимаю. – Его голос был ровным, без колебаний.

– Признаёте ли вы себя виновным в инкриминируемых вам преступлениях?

Он не ответил сразу. Его взгляд скользнул по папке, затем вернулся ко мне.

– Товарищ следователь, я ознакомился с обвинительным заключением. Там описана последовательность событий. Часть этих описаний соответствует действительности. Часть – не соответствует. В деталях. Именно детали формируют мотив. А мотив – это суть.

– Конкретизируйте, – сказала я, открывая блокнот.

– Эпизод от двенадцатого сентября. В протоколе сказано, что я угрожал инкассатору Сидоренко расправой над его семьёй. Якобы, упомянул его детей. Этого не было.

– Вы отрицаете факт угрозы?

– Факт угрозы оружием – не отрицаю. Отрицаю слова про семью. Я не говорил этого. Это важное отличие. Одно дело – преступник, который переступает все границы. Другое – человек, который чётко видит свою цель и не затрагивает постороннего. Вы, как следователь, должны понимать разницу.

Я взглянула в папку. В показаниях Сидоренко фраза была. Выведена нервным почерком. Я сделала пометку в блокноте: «Сидоренко. Уточнить детали угроз. Возможная субъективная интерпретация».

– Ваша задача – давать показания. Моя – устанавливать объективную картину. Ваши уточнения будут проверены. Продолжайте.

Допрос длился час. Он говорил методично, взвешивая каждое слово, поправляя себя, если сомневался в точности. Он не отрицал очевидного, но точечно оспаривал детали: тон, отдельные реплики, цвет машины, якобы замеченной рядом с местом преступления. Он вынуждал меня постоянно сверяться с материалами, искать перекрёстные ссылки. Это была не эмоциональная схватка, а холодная, почти техническая работа по реконструкции. Адвокат, немолодой человек с потрёпанным портфелем, лишь изредка вставлял: «Мой подзащитный прав, здесь есть неточность».

Когда время вышло, конвоир шагнул вперёд.

– Встать. Руки за спину.

Стрельцов поднялся, позволил надеть наручники. Перед тем как развернуться к двери, он снова посмотрел на меня.

– Благодарю за внимание, – он не «гражданин следователь». Просто «Благодарю за внимание».

Они вышли. Я осталась сидеть за столом, глядя на исписанные листы. Вместо чёткой схемы передо мной лежала сеть из «уточнить», «проверить», «сопоставить». В голове стояла тихая, сосредоточенная ясность. Я поймала себя на мысли: этот не сломается криком. Его нужно разбирать по винтикам. Такую же точность нужно противопоставить ему.

Вернувшись в кабинет, я налила чай. За окном плыл осенний московский день. На краю стола лежал свежий номер «Московских новостей» с каким-то смелым заголовком. Новые ветра. А у меня на столе – серая папка и сложная, неприятная головоломка, которая не желала складываться в простую доказательную картину..

Я открыла дело снова. С первого листа. Чтобы начать с начала. Чтобы построить версию, в которой не останется места для его семантических споров. Но там, где обычно выстраивалась чёткая линия обвинения, теперь зияли прорехи и сомнения. «Уточнить. Проверить. Не подтверждено другими показаниями». Его педантичные поправки были как лезвие – они не опровергали конструкцию целиком, но вонзались точно в слабые места, расшатывая связи между фактами. И это было хуже откровенной лжи. Ложь можно отсечь. А к методичной работе с материалом, пусть и преступным, – нет. Его аккуратность была вызовом не только мне, но и всей той грубой махине следствия, которая привыкла давить, а не добиваться точности в доказательной базе.

Я погасила эту мысль. Сомнение – не инструмент. Только факты. Я взяла ручку и выписала план на завтра. Первый пункт: повторный допрос инкассатора Сидоренко. Нужно понять, откуда в его показаниях взялись те самые дети. Второй пункт: запросить полную стенограмму первичного допроса Стрельцова в ОВД. Мне нужно было увидеть, с чего всё началось. Было ощущение, что я вступаю в игру, правила которой задаю не я.

 Глава 2. Версия защиты

На следующий день, ровно в десять, инкассатор Сидоренко сидел в том же кабинете сто пятый. Он нервно теребил шапку, и его рассказ был эмоциональным, сбивчивым. Да, угрожал. Пистолетом. Может, и кричал что-то. Но про детей… Он не был уверен. «Могло почудиться, – сказал он, избегая моего взгляда. – Страх, понимаете ли, товарищ следователь. Он мог сказать «деньги», а мне послышалось…»

Я закрыла блокнот. Гипербола. Так часто бывает. Но вчера Стрельцов утверждал это с холодной уверенностью, будто знал, что показания потерпевшего дадут слабину. Как он мог быть в этом так уверен? Я отправила Сидоренко и запросила в ОВД стенограмму самого первого допроса Стрельцова, того, что проводили оперативники на месте задержания.

Папка поступила ко мне после обеда. Листы, отпечатанные на печатной машинке с кривыми буквами. Я читала, и по спине пробежал холодок. Протокол был грубым, топорным. Наводящие вопросы, давление, явные логические неувязки в описании событий. Оперативники работали на скорость и признание, а не на установление картины. И в самом низу, под подписью, мелким, убористым почерком была приписка самого Стрельцова: «С показаниями не согласен в части, изложенной на листах 3 и 5. Требую очной ставки». Он боролся с самого начала. Педантично, как бухгалтер, отлавливая чужие ошибки. Это не было поведением сломленного человека. Это была стратегия.

Второй допрос был назначен на три часа. На этот раз я подготовилась иначе. Не только папка и диктофон. На столе лежала схема районов, где произошли ограбления, и распечатанные служебные графики инкассаторских машин. Когда его ввели и усадили, я не стала начинать с формальностей.

– Ваши требования об очной ставке, – начала я, положив перед ним копию того первого протокола из ОВД, – были проигнорированы. Почему вы не настаивали?

Он взглянул на бумагу, потом на меня. В его глазах промелькнуло нечто вроде уважительного интереса.

– Настаивать следовало бы моему адвокату, товарищ следователь. Но у того адвоката был инфаркт на следующий день после нашего знакомства. А новый… полагал, что проще не усложнять. Вы же понимаете, как это бывает.

Я понимала. Оборотная сторона системы. Не злой умысел, а разгильдяйство и равнодушие, которые калечат судьбы вернее, любого злого умысла.

– Вы утверждаете, что в ночь на четырнадцатое были в другом районе. У свидетеля есть описание вашей одежды, совпадающее с…

– С одеждой половины мужского населения Москвы того вечера, – мягко прервал он. – Темно-синяя куртка, тёмные штаны. Это не идентификация, товарищ следователь. Это статистика. Если вы построите маршрут инкассаторской машины и сопоставите его с моими, с моими теоретическими возможностями передвижения на общественном транспорте, вы увидите временное окно в сорок минут, которого физически недостаточно.

Он говорил не как преступник, оправдывающийся. Он говорил как инженер, разбирающий неисправный чертёж. Его версия была не эмоциональной, а технической. Он разбирал дело не на «виновен-невиновен», а на «соответствует-не соответствует физической и логической возможности».

– Ваша осведомлённость в графиках движения поражает, – заметила я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ничего, кроме профессиональной констатации.

– Когда тебя обвиняют, приходится вникать в детали, – он пожал плечами. – Иначе как защищаться? Надеяться на то, что система сама разберётся? – В его голосе не было обиды. Был холодный, аналитический сарказм, направленный не на меня лично, а на абстрактную «систему».

Этот сарказм был мне знаком. Я слышала его в курилке от своих же коллег, уставших от бумажной волокиты и неразберихи. И вдруг этот человек, этот рецидивист, сидевший в наручниках, говорил со мной на одном языке – языке фактов, нестыковок и бюрократического абсурда. Это было опасно. Это стирало пропасть.

– Ваша защита строится на поиске системных ошибок, – сказала я.

– А как иначе? – Он посмотрел на меня прямо. – Я не святой. Но я и не тот монстр, которого вы лепите из этих бумаг. Я – человек, который оказался в определённых обстоятельствах. Часть этих обстоятельств описана, верно. Часть – нет. Я пытаюсь отделить одно от другого. Разве не в этом ваша задача?

Это был тот же вопрос, что и вчера. Но сегодня он звучал иначе. Вчера это был вызов. Сегодня – почти что приглашение к совместной работе. И самое ужасное, что мой профессиональный ум, воспитанный на принципах объективности, видел в этом логику.

Допрос длился полтора часа. Мы говорили о расписании автобусов, о времени срабатывания сигнализации, о погодных условиях, которые могли повлиять на показания свидетелей. Конвоир у стены время от времени менял ногу, на которую опирался. Адвокат дремал. В кабинете было только мерное жужжание диктофона, мой голос, задающий вопросы, и его – спокойный, настойчивый, выстраивающий альтернативную версию события не из эмоций, а из фактов, которые я не могла игнорировать.

Когда время закончилось, и конвоир начал церемонию с наручниками, я, не глядя на него, спросила:

– Если ваша версия верна, то почему вы не предоставили алиби на ключевые моменты?

Он замер на секунду, дав надеть на одну руку стальные браслеты.

– Потому что алиби – это люди, товарищ следователь. А люди… либо боятся, либо их уже нет. В моём мире не принято рассчитывать на других. Только на факты. И на редких профессионалов, которые ещё умеют эти факты видеть.

Он не сказал «как вы». Это было бы слишком прямо, граничило бы с лестью. Он сказал «редких профессионалов», оставив пространство для интерпретации. И вышел.

В кабинете повисла тишина, которую не мог заполнить даже гул из окна. Я смотрела на схемы, испещрённые моими же пометками. Он выстроил свою версию. Не красивую, не оправдывающую, но… возможную. И теперь мне, чтобы её разрушить, нужно было не просто верить оперативникам, а работать. Работать так же тщательно, как работал он, оспаривая каждую их строчку.

Я собрала бумаги и пошла в свой кабинет. В коридоре меня окликнул начальник отдела, полковник Седов.

– Громова, как продвигается дело семьсот восемьдесят первое? – спросил он, раскуривая сигарету «Кэмел».

– В работе, товарищ полковник. Есть нюансы, требующие дополнительной проверки.

– Нюансы? – Он приподнял бровь. – С этим-то? У него же биография как учебник. Не распыляйся на мелочи. Главное – чтобы в суд пошло чисто.

Он кивнул и ушёл. Его слова висели в воздухе: «Не распыляйся на мелочи». Но для меня эти «мелочи» перестали быть мелочами. Они стали щелью, через которую в хорошо отлаженный механизм обвинения проникал сквозняк сомнения. И я понимала, что обязана эту щель или герметично закрыть, доказав его виновность вопреки всем его поправкам. Или… исследовать. До конца.

Вернувшись за стол, я не стала писать план на завтра. Я открыла свежий лист и написала заголовок: «Анализ нестыковок в деле № 781-С по версии обвиняемого Стрельцова А.В.».

Это была не служебная записка. Это был личный документ. Первый шаг в игру, правила которой я ещё не до конца понимала, но уже приняла её условия.

Глава 3. Неустановленные лица

Анализ нестыковок занял три дня. Это была титаническая, почти маниакальная работа. Я брала каждый эпизод, каждое ограбление, и разбирала его на атомы по двум версиям: обвинения и защиты. Версия обвинения была монолитной, как бетонный блок: есть преступник, есть доказательства, логика проста. Версия Стрельцова была похожа на сложный часовой механизм, где смещение самой крошечной шестерёнки останавливало всё.

Я запрашивала архивы расписаний, сводки ГАИ о дорожной обстановке в те дни, даже метеосводки. Клерки в канцеляриях провожали меня усталыми взглядами: зачем майору юстиции копаться в этой пыли? Но я находила. Находила, что в день третьего ограбления на Садовом кольце был двухчасовой затор из-за аварии фургона с молоком. Находила, что свидетель, описавший «похожего на Стрельцова» человека у второго места происшествия, год назад лечился от алкогольного психоза. Каждый такой факт ложился в столбец «нестыковка». Бетонный блок обвинения покрывался паутиной трещин.

На четвёртый день я вызвала его снова. Теперь на столе лежали не только папки, но и мои схемы, испещрённые стрелками и вопросительными знаками. Он вошёл, и его взгляд сразу упал на эти листы. В его глазах мелькнуло что-то острое, мгновенно живое – азарт игрока, увидевшего, что противник принял вызов и вышел на доску.

– Садитесь, – сказала я, не отрываясь от своих записей. – Эпизод от восемнадцатого октября. Ваше заявление об алиби на период с семи до восьми вечера.

– Я указывал, что был в парикмахерской «Электрон» на Ленинградском проспекте, – отозвался он. Голос был ровным, но я уловила в нём лёгкое напряжение.

– Мастер, которого вы назвали, Тамара Семёновна, уволилась и выехала в Вильнюс к родственникам месяц назад. Установить её местоположение и получить подтверждение пока не удалось. Таким образом, ваше алиби не подтверждено.

Я подняла на него взгляд, ожидая увидеть раздражение или беспокойство. Но он лишь медленно кивнул.

– Это логично. У Тамары Семёновны была дочь в Литве. Она говорила, что хочет уехать при первой возможности. Первая возможность, видимо, представилась. Жаль.

– Жаль? – не удержалась я.

– Жаль, что вы не можете её опросить. Она бы подтвердила. А так… остаётся только слово человека, которого вы считаете преступником, против косвенных улик. – Он сделал паузу, его пальцы тихо постукивали по столу. Это был первый непроизвольный жест за всё время наших встреч. – Но вы же проверяли не только это?

Вопрос был задан тихо, почти интимно. Он спрашивал не следователя, а соучастника расследования. И я, нарушая все мыслимые протоколы, ответила не как следователь.

– Проверяла. Затор на Садовом кольце. Свидетель Морозов. Его медицинская карта.

– И? – в его голосе прозвучала плохо скрываемая напряжённость.

– И это создаёт обоснованные сомнения в доказательной базе по этому эпизоду, – выдавила я. Слова жгли губы. Я только что призналась подследственному в слабости обвинения.

Он откинулся на спинку стула, и его плечи расслабились на долю секунды. Это был жест не триумфа, а… облегчения. Как у человека, которого наконец услышали.

– Значит, не всё бесполезно, – тихо сказал он. Потом посмотрел на меня прямо. – Товарищ (не гражданин) следователь, я понимаю, какое положение создаю для вас. Ваши коллеги ожидают быстрого закрытия дела. А вы копаетесь в мелочах, которые этому мешают. Почему?

Это был опаснейший вопрос. Потому что он вскрывал мою личную мотивацию, о которой я и сама боялась думать.

– Моя задача – установить истину, – автоматически ответила я.

– Да, – согласился он. – Но истина бывает неудобной. Для всех. В том числе и для того, кто её ищет. Вы рискуете.

В кабинете повисла тишина. Конвоир за стеной кашлянул. Адвокат клевал носом. А мы сидели по разные стороны стола, соединённые странным, незримым союзом против небрежности системы, против равнодушия, против простых и удобных решений. В этот момент он не был для меня преступником. Он был сложной проблемой, которую я обязана решить честно. А он… Он видел во мне, возможно, единственного человека за долгие годы, который отнёсся к его словам не как к брехне, а как к версии, требующей проверки.

Дальнейший допрос превратился в техническое совещание. Мы обсуждали маршруты, временные рамки, возможности. Он предлагал логические ходы для проверки своих слов, а я мысленно оценивала их реалистичность. Это было головокружительно и абсолютно неправильно.

В конце, когда конвоир уже ждал, Стрельцов вдруг сказал, глядя куда-то мимо меня:

– Вы знаете, самая большая ирония в том, что настоящих организаторов этих ограблений вы, скорее всего, никогда не найдёте. У них есть алиби. Надёжные. И лица, которые не фигурируют ни в одной вашей картотеке.

– Вы хотите дать показания? Назвать имена? – мгновенно включилась я, уловив в его словах намёк на сделку.

Он покачал головой, и в его глазах появилась тень той самой, непробиваемой, тюремной стены.

– Нет. Не хочу. Это был бы мой смертный приговор. И не от них. От вашей системы, которая предпочтёт закрыть дело на мне, чем открывать ящик Пандоры с «неустановленными лицами». Я просто констатирую факт. Для вас. Чтобы вы знали, с чем на самом деле имеете дело.