Майор, стажеры и нулевой пациент

Коля молча, но как-то по-деловому кивнул. На его лице медленно проступила привычная маска скучающего превосходства. Пальцы запорхали по клавиатуре, экран ожил, замерцав зелёными строчками кода. Всё, он ушёл в астрал. В свой уютный мир, где люди – всего лишь наборы данных, а эмоции – досадная погрешность в вычислениях.

– Лиза, – я повернулась к стажёрке, которая, кажется, начала дышать. – А мы с тобой пойдём работать ногами. По старинке. Потрогаем эту реальность руками, а не курсором мышки. Опросим персонал. Только не врачей – эти нам сейчас наплетут про массовую истерию, индуцированный психоз и будут по-своему правы. Нам нужны те, кто реально всё видит и слышит. Санитарки, медсёстры, буфетчицы. Это не просто персонал, это местный телеграф, ходячий архив сплетен и главный источник нефильтрованной информации.

Лиза встрепенулась. Угроза полковника про Колыму, видимо, подействовала на неё отрезвляюще, и в потухших было глазах снова начал разгораться огонёк. Азарт, смешанный со страхом, – лучшее топливо для работы.

Пока Коля погружался в цифровые недра больницы, мы с Лизой отправились в самое сердце этого поэтического вертепа. Коридоры, примыкающие к оцепленному отделению, жили своей жизнью. Здесь пахло хлоркой, пригоревшей овсянкой и той особой смесью лекарств и безнадёжности, которую не спутаешь ни с чем. Мы нашли то, что искали, в крохотной подсобке, заставленной вёдрами, швабрами и профессиональной тоской.

На перевёрнутом ведре, словно на троне, восседала баба Нюра. Местная санитарка, работавшая в этой больнице, кажется, ещё до её официального открытия. Сухонькая, сморщенная, как печёное яблоко, с выцветшими, но поразительно живыми и хитрыми глазками, она была настоящей хранительницей больничных тайн.

Лиза, со всем своим юношеским напором, тут же присела рядом с ней на корточки и завела светскую беседу. Я же скромно прислонилась к косяку, изображая уставший предмет интерьера. Пять минут дежурных жалоб на больные ноги и непутёвую молодёжь, и Лиза плавно, как опытный дипломат, перевела разговор на третье терапевтическое.

Глаза бабы Нюры тут же полыхнули нехорошим огоньком.

– А-а, про стихоплётов-то? – проскрипела она, отхлебнув чай из щербатой кружки. – Как не знать. Это всё Серафимка наша балует. Опять за старое взялась.

– Какая ещё Серафимка? – Лиза вцепилась в наводку, как бультерьер.

– Серафима Глебовна, – старушка заговорщицки понизила голос и оглянулась, хотя в коридоре было пусто. – Медсестра тут была. Давно, лет пятьдесят тому. Зверь, а не баба. У неё больные от страха не то что стихами – на чистой латыни заговаривали. Любила она это дело… мучить. А потом в тетрадочку свою заветную стишки записывала. Про страдания ихние. Как кому ногу отняли без наркоза, как кто от лихорадки в бреду корчится… Говорят, когда померла, её дух так тут и остался. Бродит, неупокоённый, по отделению, ищет, кем бы ещё вдохновиться. Вот, видать, и нашло на неё. Решила не мелочиться, а сразу всё отделение в поэты записать. Мстит, иродова душа…