Сибирская тишина

Илья Веселов

Сибирская тишина

Глава 1: Сбой

Константин улыбался. Уголки губ, отточенные годами практики, были приподняты ровно настолько, чтобы транслировать уверенность, но не фамильярность. На огромном экране за его спиной безупречно сменялись слайды: синие восходящие графики, формулы расчёта ценности продукта, проценты потенциального роста рынка.

– Как видите, горизонт планирования в пять лет не просто достижим, – его голос, ровный баритон, заполнил затемнённый зал, – он консервативен. Мы упираемся в потолок текущей реальности, чтобы прыгнуть выше.

Он щёлкнул кликером. Появился финальный слайд: лаконичный логотип «К.В. Консалтинг» и цифра целевой капитализации. Идеальный финал.

Именно в этот момент, на пике внешнего контроля, изнутри всё рухнуло.

Сначала пропал звук. Голос в его собственной голове заглушил бормотание проектора, шёпот аналитиков в первом ряду. «Что ты здесь делаешь?» – спросил голос. Не с упрёком, а с искренним, животным любопытством. Словно наблюдал за сложным ритуалом незнакомого племени.

Потом поплыла картинка. Лица инвесторов – острые, внимательные, оценивающие – растворились в мозаике из пикселей света и тени. Константин видел морщинки у глаз женщины в синем пиджаке, но не мог понять, улыбается она или хмурится. Его взгляд зацепился за собственные руки, лежавшие на стеклянной трибуне. Чужие руки. Хорошо отточенные инструменты, указывающие на слайды, жестикулирующие. Кто-то внутри отдавал им команды, а он лишь наблюдал со стороны, из тёмной глубины собственного черепа.

«Я – это тот, кто говорит? Или тот, кто слушает?»

В ушах поднялся нарастающий шум – белый, статичный, как пустота между радиостанциями. Он заглушал собственные слова, которые всё ещё лились наружу, автоматом, по отработанной годами дорожке. Константин почувствовал, как ладони становятся влажными, а между лопаток заструился ледяной пот, несмотря на идеальный климат-контроль в зале.

– …именно поэтому ваши инвестиции будут работать на опережение, – закончил он фразу, поставив в голосе железобетонную точку.

Раздались аплодисменты – сдержанные, деловые. Звук вернулся, резкий и слишком громкий. Свет в зале зажегся. Мир снова собрался в резкие, чёткие формы, но ощущение фальши, картинности декораций осталось. Константин сошёл с небольшого подиума, пожимая протянутые руки, отвечая на вопросы коротко и ясно. Его тело работало на автопилоте. Ум был пуст и тяжёл, как камень.

Он задержался в офисе, когда все ушли. Не из рвения, а из непонимания, куда ещё идти. Его кабинет на двадцать третьем этаже был образцом минимализма: панорамное окно во всю стену, стол из светлого дуба, пара стульев. Ни одной лишней бумаги, ни одного личного предмета. Космический корабль, зависший над ночным городом.

Константин подошёл к окну. Внизу раскинулось море огней – жёлтых, белых, красных. Оно пульсировало редкими вспышками сирен, мерцало неоновыми вывесками. Раньше этот вид заряжал его, давал чувство власти и присутствия в эпицентре жизни. Теперь он видел лишь схему. Гигантскую, бесполезную электрическую схему. Миллионы точек-светильников, соединённых нитями дорог, по которым бегали электроны-машины. Красиво. Сложно. И совершенно безжизненно.

Тошнота подкатила внезапно – не физическая, а экзистенциальная. Точно такой же перегруз, как от чтения сотен новостных лент одновременно. Информационный шум города, его собственные мысли, невыполненные планы, непрочитанные письма – всё это сжалось в тугой, раскалённый ком где-то в солнечном сплетении. Он глубоко вдохнул, но воздух, отфильтрованный системой вентиляции, был стерилен и безвкусен.

На столе, в луче света от настольной лампы, вибрировал телефон.

«Мама».

Большой палец сам потянулся к зеленой трубке, но мозг не выдавал ни одной интонации, ни одной подходящей для сына фразы.

– Алло, Костя? Ты там как? – голос матери, тёплый и озабоченный, резанул по слуху своей реальностью.

– Всё нормально, мам. Работа.

– Опять засиделся? Ты бы поужинал хоть… Послушай, а помнишь, у Кольки из Красноярска сын родился? Красивые фото выкладывал…

Он слушал её рассказ о жизни дальних родственников, о грибах в подмосковном лесу, о новой соседке. Каждое слово было из другого мира – простого, осязаемого, пахнущего землёй и пирогами. А он мог ответить только:

– Угу… Да… Занят я сейчас очень… Да, обязательно как-нибудь.

Обещание повисло в воздухе мёртвым грузом. Они попрощались. Тишина после звонка стала ещё гуще, ещё плотнее.

Чтобы заглушить её, Константин машинально открыл мессенджер. Пролистал вниз список чатов: коллеги, партнёры, сервисы. И почти в самом низу, заваленный десятками рабочих переписок, – диалог с аватаркой: бородатый мужчина в оранжевой куртке на фоне снежной горы.

Коля (Енисейск).

Константин ткнул в него. История обрывалась три года назад. Были короткие сообщения: «Привет! Как жизнь в столице?», «Смотри, какую щуку поймал!», его собственные скупые ответы: «Супер!», «Круто! Занят».

И самое последнее. От Коли. Без ответа.

Три года назад. Октябрь.

Коля: Константин, брат. Вижу по твоим фото, что дела летят в гору. Это круто. Но если вдруг… если захочешь сбежать от этого всего – ты знаешь, где я. Домик на окраине, лодка, тайга до горизонта. Места хватит. Серьёзно.

Он перечитал сообщение. Раз. Другой. Слово «сбежать» пульсировало на экране, совпадая с ритмом его собственного сердца.

Весь день, нет, последние месяцы, а может, и годы, он чувствовал себя в золотой, идеально отполированной клетке. А тут кто-то издалека протянул ключ. Грубый, простой, ржавый ключ от какой-то деревянной избушки на краю света.

Константин поднял глаза от экрана. В окне по-прежнему мерцала бездушная электрическая вселенная. А в голове, с кристальной, почти пугающей ясностью, возник образ: не звенящая тишина, а гул ветра в кронах. Не стерильный воздух, а запах хвои и сырой земли. Не графики на экране, а изгиб могучей реки на карте.

Он не размышлял. Решение пришло не из головы, а из той самой глубины, откуда час назад поднимался панический шум. Оно было тихим и окончательным.

Константин набрал в поиске авиабилетов: «Москва – Красноярск». Ближайший рейс – послезавтра утром.

Он нажал «Купить».

Глава 2: Белое пятно

Решение было принято с присущей ему эффективностью. За двенадцать часов Константин провёл три онлайн-совещания, делегировал проекты, отправил уведомление партнёрам об «отъезде в рабочую командировку с ограниченной связью». Он упаковал один дорогой треккинговый рюкзак: технологичная мембранная одежда всех цветов радуги от известных брендов, мощный power bank, спутниковый телефон, планшет. Его сборы были похожи на подготовку к спецоперации в комфортных условиях. Он даже распечатал карту района и отметил на ней точку – село Подгорное, последний адрес Коли.

Николай, его старый друг из институтского турклуба, ответил на сообщение лаконично: «Жду. Предупреди за час до вылета из Красноярска». Константин смутно помнил его – неистового, с горящими глазами, спорившего на сборах о том, что настоящая жизнь осталась только «за кольцевой, а лучше за Уралом». Он тогда казался Константину романтичным чудаком. Теперь он был единственным спасательным кругом.

Из окна бизнес-зала красноярского аэропорта виднелись невысокие лесистые холмы. Ещё не Сибирь, думал Константин, ещё предместье цивилизации. Потом его встретил молодой парень в комбинезоне – пилот частного вертолёта, заказанного через сервис. Машина была маленькой, стрекотуньей. Константин, привыкший к кожаным креслам корпоративных лайнеров, с лёгким пренебрежением устроился на жёстком сиденье, пристегнул ремни. Контроль. Всё ещё контроль.

– Летим час с хвостиком, – крикнул пилот, надевая наушники. – Там у вас, в Подгорном, причал новый, с отметкой. Сядем чётко.

– Есть какие-то особенности? Погода? – переспросил Константин, уже по привычке выясняя риски.

– Нормалёк. Ветра бокового нет. А так… – пилот махнул рукой, запуская двигатели. – Обычная работа.

Роторы завертели воздух, поднимая тучу пыли. И началось. Сначала под ними поплыли знакомые очертания: склады, промзоны, развязки, похожие на все развязки мира. Потом город сжался, превратившись в серое пятно у причудливого изгиба мощной, тёмно-синей реки. Енисей. Константин впервые увидел его не на картинке. Он казался неестественно огромным, жидкой дорогой, разрезающей пространство.

А потом… Потом началось Белое Пятно. В прямом смысле. Сначала поля, прочерченные геометрией дорог. Потом поля без дорог. Потом первая тайга – тёмно-зелёная, колючая, бесконечная, как мохнатая шкура какого-то спящего гиганта. Исчезли прямые линии. Контуры размылись. Появились речки-ниточки, болотца-озёрца, рыжие проплешины гарей. Константин прилип к иллюминатору. Его мозг, настроенный на анализ плотности потоков и пешеходный трафик, отчаянно пытался найти точку опоры в этом хаосе жизни и тлена. Не находил. Это было пугающе. И… освобождающе. Как будто кто-то стёр все сложные графики и оставил чистый, дикий холст.

– Красиво? – крикнул пилот, заметив его напряжённое молчание.

– Непривычно. Пусто как-то.

Пилот фыркнул:

– Да тут не пусто. Тут всё занято. Лесом, зверем, водой. Просто не нами.

Через час появился Енисей снова – широченный, величавый. А на его высоком берегу, вцепившись в скалу, – село. Десяток разноцветных крыш, деревянный причал, лодочки-зёрнышки внизу.

– Подгорное! – объявил пилот, и вертолёт, дрожа всем телом, пошёл на снижение.

Дверцу открыли. И Константина ударило.

Ударило не тишиной, как он ожидал, а звуком. Оглушительным, многослойным, физическим. Непрерывный, низкий рёв – это гул ветра в кронах сосен на скале. Над ним – безостановочный, яростный шум самой реки, катящей тонны студёной воды. Отдельно – крики каких-то невидимых птиц, резкие, как щелчки. И под всем этим – шелест, скрип, потрескивание. Жизнь. Гигантская, не замолкающая ни на секунду жизнь.

Потом его ударило запахом. Резким, хвойным, пьянящим запахом смолы, нагретой солнцем. В него вплетался сырой, каменный дух реки, дымок из печной трубы где-то внизу – пахло берёзовым поленом и чем-то печёным.

Константин замер на месте, выгружая свой стерильный, технологичный рюкзак на серые, отполированные ветром доски причала. Его уши звенели от непривычки, ноздри вздрагивали. Он чувствовал себя глухим, внезапно прозревшим.

– Костя! – раздался голос с берега.

По склону, не спеша, поднимался мужчина. Крепкий, бородатый, в простых рабочих штанах и застиранной футболке. Улыбка делила его загорелое лицо пополам. Это был Коля, но это был и не Коля. Это был хозяин этого места. Человек, чьи контуры не противоречили пейзажу, а дополняли его.

– Долетел! – Коля легко, по-медвежьи, обнял его, похлопал по спине. От него пахло солнцем, деревом и чем-то простым, человеческим. – Идём. Сейчас чайку, а то с непривычки ветер продует.

Константин кивнул, с трудом подбирая слова. Он шёл за другом по тропинке к домику на окраине, и его настигала первая, ещё абстрактная мысль: «Я привёз сюда свой старый мир в этом рюкзаке. Но здесь действуют другие законы. Смогу ли я здесь… просто быть?»

Он оглянулся на последний раз. Вертолёт, крошечная, тревожная стрекоза, уже отрывался от причала, унося в себе пилота и последнюю ниточку, связывающую его с прошлой жизнью. Шум винтов растворился в гуле реки и леса, будто его и не было.

Глава 3: Другой масштаб

Дом Николая стоял на самом краю села, у подножия высокой, поросшей соснами скалы. Не избушка, а добротный, почерневший от времени и дождей сруб. Крышу покрывал свежий, серебристый тес. Из трубы вился ровный, прозрачный на холодном воздухе дымок. Он пах не просто дымом – пах домом.

Ещё на подходе их встретил пёс. Не городская декоративная собачка, а крепкий, мощный зверь с умной мордой и густой шерстью, в которой угадывались и лайка, и овчарка. Он не залаял, а издал низкий, предупреждающий рык, изучая незнакомца.

– Амур, свой! – спокойно сказал Николай.

Пёс мгновенно сменил гнев на милость, вильнул пушистым хвостом и потыкался холодным носом в ладонь Константина, будто считывая с него информацию. Его взгляд был на удивление осмысленным и спокойным.

– Охотник, – пояснил Коля, открывая калитку. – Лучше сторожа и компаньона не найти.

Двор был живым и функциональным. Аккуратная поленница, где штабелями лежали ровные, белые берёзовые чурбаки. Неподалёку – банька, маленькая, тоже из тёмного бревна. Из-за загородки донёсся мирный звук жевания и фырканье.

– Это Люська, наша кормилица, – кивнул Николай в ту сторону. – Молоко, сметана, творог. Всё своё.

Дверь скрипнула. И Константина окутало тепло – не сухое, батарейное, а живое, печное, пахнущее хлебом, воском и сушёной травой. Главной в горнице была, конечно, печь – беленая, массивная, занимающая почти целый угол. На столе под окном, застеленном домотканой скатертью, уже кипел пузатый медный самовар. Воздух дрожал от тепла и вкусных запахов.

– Алёна, встречай гостя! – крикнул Николай.

Из сеней вышла женщина, невысокая, с сильными, привыкшими к работе руками. Волосы, заплетённые в плотную косу, соломенного цвета, на лице – лёгкие морщинки от солнца и улыбки. Это была не городская хрупкость, а что-то вроде молодой рябины – гибкой, устойчивой к любым ветрам.

– Константин, здравствуйте, – она улыбнулась, и её глаза, светлые, как речная вода, стали лучистыми. – Проходите, располагайтесь. Иван, позови брата!

Из-за печи выскочил мальчишка лет десяти, точная уменьшенная копия Николая, только без бороды. Он внимательно, почти по-взрослому оценивающе посмотрел на гостя, но тут же в глазах вспыхнул неудержимый детский интерес.

– Здравствуйте, – чётко сказал он.

Вслед за ним, семеня, прибежал карапуз лет трёх, с льняными вихрами и круглыми щеками. Он тут же спрятался за мамин сарафан, выглядывая одним глазом.

– Это у нас Елисей, стесняется пока, – засмеялась Алёна, погладив малыша по голове.

Сели за стол. Константин почувствовал неловкость, как будто пришёл на важную встречу в неподходящей одежде. Его дорогая флисовая куртка висела на гвозде у двери, выглядела чужеродным, ярким пятном.

Алёна начала выставлять угощения. И это был не ужин, а рассказ об их жизни на тарелках. Квашеная капуста, хрустящая, с клюквой. Деревенская картошка, томленная в печи со сметаной и укропом. Рыжики солёные, пахнущие лесом. Горячие, пухлые лепёшки на сковороде – «пышки». В глиняном горшочке – мёд густой, тёмный, пахнущий липой и разнотравьем. И главное украшение – большой пирог-расстегай, из которого через дырочку в центре выпаривался душистый пар от начинки из щуки и риса.

– Всё своё, – с тихой гордостью сказала Алена, наливая чай из самовара в стаканы с подстаканниками. – Рыбка вчерашняя, Иван с отцом привезли.

За столом завязался разговор. Николай расспрашивал о дороге, о Москве. Константин начал рассказывать. Он говорил о слияниях компаний, о цифрах оборота, о сложных проектах, о новых горизонтах. Он ждал вопросов, удивления, может быть, одобрения. Но через несколько минут он почувствовал странную пустоту своих слов. Они звучали как красивый, но бессмысленный шум, как тот гул вертолёта, который растворился в рёве Енисея.

Николай слушал внимательно, кивал, но в его глазах не было того, к чему привык Константин – ни азарта, ни зависти, ни даже особого интереса. Алёна улыбалась вежливо, но её мысли, казалось, были там, у печи, где на заслонке подогревался горшок с молоком для Елисея. Иван же просто смотрел на него, как на редкую птицу, залетевшую в их окно, – интересно, но не очень понятно, зачем она тут.

– Здорово, – просто сказал Николай, когда Константин закончил рассказ о триумфе на последней презентации. И перевел разговор на то, как этой весной медведь потравил у соседа пасеку и как они с Иваном ставили новые капканы на волка.

Константин вдруг с болезненной ясностью осознал: его «успехи», его «проекты», вся валюта, которой он рассчитывался в прежнем мире, здесь не имела никакого курса. Здесь ценилось другое. Умение починить забор. Знание, где водится хариус. Терпение, чтобы испечь хлеб. Сила, чтобы нарубить дров на зиму.

Наступила пауза, наполненная лишь потрескиванием дров в печи и чавканьем Елисея. Константин чувствовал себя ребёнком, который принёс на урок физкультуры сложный чертёж космического корабля.

Николай отпил чай, поставил стакан со стуком. Его спокойный, проницательный взгляд встретился с взглядом Константина.

– Завтра с утра пойдём, – сказал он негромко, но так, что это прозвучало как приговор и приглашение одновременно. – Ты свой ритм здесь, на берегу, оставишь. Свой московский, вертолётный. Он тут быстро сбивается, как часы в магнитную бурю.

Он помолчал, давая словам улечься.

– Таёжный ритм возьмёшь. Он медленнее. В нем шаг – не метр, а пол аршина, потому что смотреть надо не под ноги, а вокруг. В нём час – не шестьдесят минут, а путь от солнца над той скалой до солнца над той просекой. Он медленнее, Костя. Зато в нём всё слышнее. И своё сердце, и чужой след. Выспись.