Исток первой крови

Александр Буреев

Исток первой крови

Глава 1. Молитва у Чёрного Источника.

В те времена, когда небо было ближе, а боги ходили по кромке снов, люди племени Крепких Ветвей жили в тени горы Спящего Зубра. Они поклонялись духам леса, приносили дары солнцу и луне, а мудрость их текла из уст старейшин, как вода из родника. Но пришли иные времена. С севера надвинулись Люди Длинного Копья – жестокие, многочисленные, как саранча, и не знавшие страха перед духами. Они жгли, убивали и забирали. И Крепкие Ветви, мирные охотники и гончары, знали, что следующей весной их деревню у озерца сожгут дотла.

Старейшину звали Хранитель Корней. Кости его стонали от лет, а в глазах, мутных от времени, плавала печаль за род. Когда совет огня не дал ответа, он взял посох из ясеня, обвязал его священными травами и, не сказав ни слова, ушел в чащу без Пения. Туда, где даже птицы замолкали. Туда, где из чёрных, гладких, как ночь, камней бил Источник Теней – врата к тем, кто был древнее гор.

Три дня и три ночи Хранитель Корней не вкушал пищи, лишь пил ледяную воду источника и шептал молитвы на языке, который забыли даже духи. Он просил не чуда. Он просил справедливости. Силы, способной уравновесить чашу весов, удержать заступ от пашни, защитить колыбель от меча.

И на четвертую ночь, когда луна скрылась, источник перестал журчать. Воздух застыл. Из глубины пещеры, что зияла за водой, послышалось дыхание – не одного существа, а множества, слитого в единый, многослойный шёпот. Это говорили Первые Голоса. Духи самого места, свидетели того, как мир был юн и пуст.

– Ты просишь силу для защиты, – прошептали они, и их голос был подобен скольжению корней под землей. – Но сила людей конечна. Их плоть рвется. Их жизнь утекает, как песок. Ты хочешь стража? Мы дадим тебе знание. Знание о зарождении. Не о рождении, что идет из чрева, а о сотворении, что исходит из самой сути жизни и смерти.

И они начали повествовать. Они говорили не о духах зверей или богов стихий. Они говорили о изначальной сути, о той искре, что отличает живое от неживого, и о том, как эту искру можно… переплавить. Усилить. Исказить для цели.

– Была кровь начала, – звучал шёпот. – Первый сок земли, смешанный с молоком звёзд, что упали в изначальные воды. Из неё возникло всё сущее. И в первых людях, слепленных из глины и оживлённых дыханием богов, эта кровь была чиста и сильна. Но они были хрупки. Мы дадим тебе рецепт её концентрации. Ты создашь не человека. Ты создашь хранителя рода. Его сила будет брать начало не в мускулах, а в самой жизни, сгущенной и направленной. Он будет быстрее гепарда, сильнее пещерного медведя, мудрее старейшего ворона. Ни один зверь, созданный до сих пор, не сравнится с ним. Он будет питаться не мясом или хлебом, а сутью жизни – тем, что дает силу крови.

Хранитель Корней слушал, и ужас леденил его душу. Он понимал: духи предлагают не просто магию. Они предлагают тайну мироздания, запретную, как обратный ход реки.

– Как? – едва выдохнул он.

– Возьми глину из ложа этого источника, – устремили голоса. – Она черна, ибо впитала первобытную тьму. Замеси её не на воде, а на крови десяти воинов твоего племени – добровольцев, готовых отдать частицу своей жизненной силы. Вложи в глиняную форму кость первого вождя твоего рода и пепел священного древа. Но сердцем его, тем, что даст искру, должен стать последний вздох, пойманный в момент между жизнью и смертью. А после в безлунную ночь приди сюда с человеком, что добровольно примет силу.

Старейшина понял всё. Он должен был не просто создать идола. Он должен был совершить акт величайшей трансформации духа и плоти, используя жизнь как фитиль, а кровь своего племени – как горючее. Он должен был дать начало новой линии существ.

И он согласился. Вернувшись в деревню, седой и осунувшийся за несколько дней, Хранитель Корней собрал совет. Он сказал правду, какую мог. Не все поняли, но все почувствовали тяжесть выбора. Десять юношей, лучших охотников, шагнули вперед. Была вскрыта могила основателя рода.

И в безлунную ночь, в самой сердцевине чащи без Пения, произошло таинство. Раздался звук, похожий на удар огромного сердца под землей. Хранитель, дрожа, поднес к губам добровольца чашу. В ней уже пульсировала смешанная алая жидкость – кровь десяти воинов. Доброволец выпил из чащи. В тот миг его лицо приобрело утончённый и бледный, но гармоничный вид. Волосы стали цвета серебристо-серого металла. Глаза приобрели цвет лунного опала, молочно-перламутровые, с внутренним холодным сиянием, в которых читалась бездна прожитых веков. На коже по всему телу появились надписи что было не прочесть.

Оно обернулось. Взгляд его упал на перепуганных, благоговеющих людей у кромки леса. И тогда он заговорил. Голос был низким, мелодичным, лишенным человеческих эмоций, но полным невероятной, тягучей силы.

– Я – Страж. Род ваш – мой род. Жизнь ваша – моя цель. А кровь… – он медленно обвел взглядом толпу, и в его взгляде читалась не жажда, а констатация факта, – …кровь будет моей силой.

Он сделал шаг вперед, навстречу своей судьбе и судьбе тех, кто его создал. Это было не чудовище. Это был совершенный защитник. Первый из новой породы. Прародитель.

И в ту самую ночь, в мире, где поклонялись небесам и силам природы, родилось нечто иное. Нечто, что в далеком будущем, растеряв память о своем предназначении, сохранив лишь силу и голод, люди назовут страшным и прекрасным именем – …

Глава 2. Изучение Тени.

Первые дни после возвращения были днями молчаливого наблюдения и сдерживаемого ужаса. Деревня племени Крепких Ветвей жила в странном ритме: днем – обычные заботы под ласковым, ничего не подозревающим солнцем, ночью – притаившееся ожидание и взгляды, украдкой бросаемые на край леса, где стояла новая хижина, больше похожая на святилище.

Там жил Нумтэс. Его имя, данное ему шаманом Сэари, означало «Несокрушимый Камень Тени». И это было правдой лишь отчасти. Он был несокрушим. И в нем действительно жила тень – тихая, сосредоточенная, не отбрасываемая огнем. Но камень был холоден и недвижим, а Нумтэс… Нумтэс двигался.

Сэари, Хранитель Корней, чье старое тело теперь болело от тяжести содеянного, посвятил себя изучению своего творения. Он сидел на пне у края поляны, завернутый в шкуру, и наблюдал.

Солнце. Это было первое и самое поразительное. Существо, рожденное в черной глине у Источника Теней, спокойно выходило под полуденные лучи. Золотой свет лился на его бледную, почти фарфоровую кожу, и она не дымилась, не обугливалась, а лишь чуть теплела, словно мрамор, вбирающий тепло. Нумтэс щурил глаза цвета опала, но не от боли, а от яркости, будто вспоминая давно забытое ощущение. Он мог часами стоять, обратив лицо к светилу, и Сэари видел в его позе не радость, а глубокое, почти научное любопытство. Он изучал солнце так же, как Сэари изучал его. Это было не слабостью, а еще одной, пугающей граней его силы – он принадлежал и ночи, и дню, не будучи рабом ни того, ни другого.

Сила. Она была тихой, как дыхание спящего зверя, и столь же пугающей в пробуждении. Однажды Сэари попросил его передвинуть валун, под которым, по преданию, спал дух земли. Пятеро самых крепких мужчин племени не могли сдвинуть его с места. Нумтэс подошел, обхватил камень длинными пальцами с ногтями, похожими на отполированный обсидиан. Мускулы на его спине и плечах напряглись не буграми, а плавными, твердыми волнами, как стальная пружина. Раздался низкий скрежет. Валун оторвался от земли, будто это был не гранит, а пенек. Нумтэс держал его на вытянутых руках несколько мгновений, его лицо было абсолютно спокойно, без натуги, а затем так же плавно опустил на другое место. Он не был задыхающимся силачом. Он был воплощенным рычагом, самой концепцией физической мощи.

Скорость. Сэари видел это на охоте. Нумтэс не охотился для пищи племени – он охотился для себя. Он выходил в сумерках, и старейшина следовал за ним на почтительном расстоянии, пряча сердцебиение. Нумтэс не крался. Он исчезал. Один миг он стоял у дуба, в следующий – его силуэт, размытый и нереальный, мелькал уже в тридцати шагах дальше, не тревожа веток, не оставляя четких следов. Это был не бег. Это было скольжение сквозь пространство, обман зрения. Когда он настигал оленя, это не была драма погони. Это было мгновенное, беззвучное сближение. И затем…

Кровь. Это было самое трудное для наблюдения. Нумтэс не рвал добычу. Он не был зверем в ярости. Его действия были ритуально точными и ужасающе чистыми. Он ловил оленя, одной рукой обездвиживая мощную шею, а другой – острым, длинным ногтем – проводил по главной артерии на шее. Кровь хлестала темным фонтаном. И Нумтэс подставлял губы.

Сэари, прячась за стволом, чувствовал, как холодеет его собственная кровь. Он видел, как глаза Нумтэса в этот момент зажмуривались не от наслаждения, а от глубокой, почти медитативной концентрации. Его горло двигалось мерными глотками. А тело животного не билось в агонии – оно словно усыхало на глазах, жизнь покидала его с пугающей быстротой, оставляя лишь оболочку. Через несколько минут Нумтэс отстранялся. На его губах и подбородке не оставалось ни капли. Он был чист. А взгляд его, полный какой-то древней, сытой ясности, был обращен в небо. Он не пил кровь. Он потреблял жизненную суть, саму энергию, что делала оленя оленем. И после этого он казался… больше. Не в размерах, а в присутствии. Тень от него ложилась плотнее. Воздух вокруг вибрировал тише.

По вечерам, у костра, Нумтэс возвращался в деревню. Он садился чуть в стороне от круга света, не нуждаясь в тепле, и слушал разговоры. Иногда он задавал вопросы. Голос его был тихим, но он прорезал любой шум.

– Зачем женщины поют эту песню при растирании зерна? – мог спросить он.

– Это чтобы духи урожая были добры, – отвечала какая-нибудь смелая девушка.

– Духи не имеют ушей, – возражал Нумтэс без злобы.

– Они чувствуют ритм. Ритм – это сила. Песня дает силу движению – говорила все таже смелая девушка.

Он учился. Он анализировал. Он был оружием, да. Но оружием с разумом острее самого острого кремня. Сэари видел в его глазах не только голод и мощь. Он видел проблески той души, которая когда-то была воином племени – любопытство к своим, стратегическая оценка угроз, холодное понимание уязвимостей.

Однажды ночью, когда вокруг никого не было, Сэари спросил его напрямую:

– Нумтэс. Ты помнишь? Кем ты был?

Существо повернуло к нему свое прекрасное, без возрастное лицо. В его опаловых глазах отразился огонек далекого костра.

– Я помню запах сосновой смолы на руках, – тихо сказал Нумтэс. – И тяжесть копья в ладони. И страх перед первой битвой. Это как смотреть на рисунок на стене пещеры. Я знаю, что это было. Но это не я. Теперь я – то, что стоит между рисунком и тем, кто пришел, чтобы его стереть.

В ту ночь Сэари понял всю глубину того, что он совершил. Он не просто создал защитника. Он создал нового человека. Человека из тени и крови, который ходил под солнцем и помнил запах смолы. И в этой мысли было больше ужаса, чем в любой демонстрации силы. Ибо что произойдет, когда это совершенное, бессмертное оружие начнет задаваться вопросом не только о ритмах песен, но и о смысле своего существования?

И этот день настал. Небо над деревней Крепких Ветвей было безмятежным, ясным, но воздух вдруг наполнился не птичьими трелями, а тревожным молчанием. Разведчики вернулись с севера, лица их были серы от пыли и страха. Они принесли не слова, а лишь знаки: сорванные ветви с чужими охранными узлами, обрывки чужой ткани, вонючей от жира и пота, и главное – глубокий, свежий след от заступа на тропе. Не охотничья тропа. Военная тропа. Люди Длинного Копья были уже близко. Завтра, может, послезавтра, они появятся у озерца.

В деревне поднялась тихая паника. Женщины хватали детей, мужчины бессмысленно сжимали рукояти топоров, понимая всю тщетность. И тогда Сэари, чья спина согнулась еще сильнее под тяжестью грядущего, поднял посох и ударил им о священный камень у центрального костра. Звон, чистый и твердый, как лед, заставил всех замолчать.

Он не стал говорить о тактике или об укреплении частокола. Он медленно обвел взглядом своих людей – этих гончаров, охотников, матерей – и его голос, тихий, но проникающий в самую кость, зазвучал в наступившей тишине.

«Вы видите тень, что ложится длиннее других, когда солнце клонится к горам? Вы слышали шепот в Чаще Без Пения? Вы боитесь того, кто живет на краю леса, чей взгляд холоден, как вода из родника зимой. Вы зовете его Нумтэсом. Но я расскажу вам, кем он был. И кем он стал по своей воле».

Он замолчал, давая словам осесть, как осадку в горьком зелье.

«Он был одним из вас. Его имя, настоящее, забыто, чтобы не накликать на его новую судьбу печали. Он был воином. Он пил из этого же озера, любил под этим же небом, и страх за своих – за вас – жил в его сердце, как живет и в вашем. Когда пришла тьма, и не осталось надежды, я отправился к духам не за чудом, а за последним шансом. И они дали его. Ценой, от которой содрогнулась бы сама земля».

Сэари закрыл глаза, словно вновь видя перед собой черные воды источника.

«Я принес это знание в стены нашего дома. И сказал: нужен доброволец. Не для славной смерти в бою. Для иной жизни. Для вечного служения. Для того, чтобы перестать быть человеком и стать… щитом. Чтобы сила его стала нечеловеческой, чтобы голод его стал иным, чтобы сама суть его изменилась. Чтобы защищать вас не годами, а, быть может, веками. Кто отдаст свою человечность ради спасения рода?»

Вокруг костра стояла такая тишина, что был слышен треск головешек и далекий крик ястреба.

«Он шагнул вперед. Без колебаний. Он посмотрел на лица своих братьев, сестер, на колыбель, где спал его племянник, и сказал лишь: «Я готов». Он согласился на боль, о которой мы не смеем и думать. На голод, который никогда не утолится хлебом. На одиночество, которое не рассеет даже самый жаркий костер. Он добровольно вошел во тьму, чтобы вы могли оставаться на свете. Он позволил мне смешать свою кровь с глиной и тенью, вдохнуть в себя прах предков и холод звезд. Он умер как человек у Черного Источника. И родился заново как Страж у нашего порога».

Сэари выдохнул, и его старые глаза блеснули в свете огня.

«Вы боитесь его? Бойтесь. Его сила страшна. Но помните – это страх перед лезвием собственного меча, которое держишь в руке. Он не чужой. Он – самая жертвенная часть нас самих. Его согласие, его воля – вот что сделало его Нумтэсом. Не духи. Не я. Его выбор. Он мог остаться среди вас, взять копье и пасть в первой же стычке, как герой. Он выбрал пасть в бездну и подняться из нее стражем, чтобы вы не пали никогда».

Он повернулся лицом к лесу, туда, где уже сгущались вечерние тени.

«И теперь, когда чужаки идут, чтобы стереть наши рисунки со стены мира, они встретят не просто воина. Они встретят живое воплощение воли всего нашего рода к жизни. Они встретят ту цену, которую мы готовы платить за своё будущее. Они встретят Нумтэса. И да смилуются над ними духи, ибо он – нет».

Еще не успело эхо его слов раствориться в воздухе, как из мрака между древними соснами вышел он. Не скрываясь, не крадучись. Просто материализовался, будто сама ночь приняла форму. Нумтэс. Он стоял, слушая, его высокий, прямой силуэт резко контрастировал со сгорбленной фигурой старого шамана. На его бледном лице не было ни гордости, ни печали. Лишь абсолютная, леденящая ясность цели.

Он медленно перевел свой опаловый взгляд с Сэари на перепуганных, завороженных соплеменников. Потом посмотрел на север, туда, откуда шла угроза. Его губы, обычно плотно сжатые, чуть дрогнули.

Он не произнес громких слов. Не пообещал победы. Он просто сказал одно слово, тихо, но так, что его услышал каждый, даже старуха с ослабевшим слухом в самой дальней хижине. Слово, которое когда-то было его именем, а теперь стало клятвой и приговором:

«Защищаю».

И в этом одном слове было всё: память о том, кем он был, тяжесть того, кем он стал, и нерушимая воля к тому, ради чего он это сделал. Страх в деревне не исчез. Но он перемешался с чем-то иным – с острым, щемящим стыдом за свою боязнь, с горечью и с безумной, трепещущей надеждой. Они смотрели уже не на чудовище из легенд. Они смотрели на своего брата, добровольно ставшего легендой. И впервые с тех пор, как пришли вести о чужаках, они почувствовали не безнадежность, а холодную, жесткую решимость. Ту самую, что светилась в глазах у Нумтэса.

Сэари отвел Нумтэса в сторону, к самому краю леса, где шепот листьев заглушал их слова. Он не смотрел в те опаловые глаза, которые все еще хранили отблеск человеческого понимания. Вместо этого он уставился на землю, на корни, что цеплялись за жизнь, и заговорил тихо, но четко, как точат кремневый наконечник.

– Возможно они придут с закатом. Не для разговоров. Не для торговли. – Его голос был сухим, как осенняя листва. – Люди Длинного Копья не оставляют следов, кроме пепла и костей. Они сожгут дома. Скорбные песни наши они затопчут в грязь. Детей наших… – Сэари сглотнул ком в горле, и его пальцы вцепились в посох. – Они не видят в нас людей. Только землю, которую можно забрать. Только слабость, которую можно сломать.

Он наконец поднял взгляд и встретился с ледяным, внимательным взором Нумтэса. В нем не было вопроса. Лишь ожидание приказа.

– Я прошу тебя не как старейшина. Я прошу тебя, как тот, кто помнит твой выбор у Черного Источника. Защити их. Защити то, ради чего ты перестал быть одним из них. Не дай твоей жертве оказаться напрасной.

Нумтэс не кивнул. Не поклялся. Он просто склонил голову, коротко и резко, как палач, подтверждающий, что понимает свою задачу. Его молчание было тяжелее любых клятв.

Глава 3. Песнь Зарождения.

Следующий день в деревне Крепких Ветвей был суетным и липким от страха. Женщины спешно прятали зерно в тайники, мужчины, бледные и молчаливые, точили копья, зная их напрасность. Воздух звенел от невысказанной паники. А Нумтэс стоял неподвижно у границы поселения, словно черный менгир, впитывающий свет. Его присутствие не успокаивало – оно нависало, напоминая о цене, которая уже заплачена, и о той, что, возможно, придется заплатить снова.

К вечеру, когда солнце спряталось за горой, он исчез. Не шагнул в лес – растворился в сгущающихся сумерках, будто его и не было. И наступила ночь.

Сначала – гнетущая тишина. Потом, откуда-то с севера, из-за холмов, донесся первый крик. Не боевой клич, а резкий, отрывистый возглас ужаса, мгновенно оборвавшийся. За ним – еще один. Потом – хаос голосов: яростные, нечленораздельные вопли, звон железа о железо, и сквозь них – дикие, почти звериные вопли боли, в которых уже не было ничего человеческого. Звуки плыли по ночному воздуху, искаженные расстоянием, отчего становились еще страшнее. Жители деревни не спали. Они сидели, прижавшись друг к другу в темноте, слушая эту леденящую симфонию из тьмы. Никто не молился. Они просто слушали, и каждый крик чужака замирал в их сердцах ледяной глыбой.

На рассвете, когда серое, безрадостное светило поползло по небу, они увидели его.

Нумтэс шел по тропе к деревне медленно, спокойно. На его бледной коже и темной одежде не было ни царапины. Но он был другой. Его походка, обычно беззвучная и плавная, теперь была тяжелой, заряженной звериной мощью. А его взгляд… О, этот взгляд. Опаловые глаза, всегда холодные и ясные, теперь пылали изнутри тусклым, хищным огнем. Это был не взгляд разума. Это был взгляд голодного, разъяренного медведя, в котором осталась лишь первобытная ярость и смутное, кровавое насыщение. Его губы были чуть приоткрыты, обнажая клыки, а на лице застыла жестокая, нечеловеческая гримаса – оскал, в котором не было ни победы, ни ярости, лишь холодная, всепоглощающая жажда продолжения.

Увидев это, Сэари почувствовал, как лед заползает ему в грудь. Он не побежал навстречу. Он резко шагнул вперед, хватая Нумтэса за руку выше локтя. Пальцы шамана впились в холодную, твердую плоть.

– Со мной, – прошипел он, не как проситель, а как командир. – Сейчас же.

Он почти втащил оцепеневшее, дышащее злобой существо в свою темную, пропахшую травами и дымом хижину, захлопнув за собой дверь.

Там, в полумраке, он встал перед Нумтэсом, положил ладони ему на виски и склонился к самому его лицу. Он заговорил. Не на языке племени. Не на языке духов. Он заговорил на Языке Зарождения. На том древнем, гортанном наречии, что знали лишь духи Черного Источника и тот, кто вызвал их. Звуки были низкими, бугристыми, они не складывались в слова, а были похожи на скрежет камней в глубине земли, на пульсацию самой пра-крови.

– «уср махос нэм гэн … », – шептал Сэари, и его глаза, казалось, теряли фокус, глядя сквозь плоть и кость в самую суть творения.

И Нумтэс ответил. Не голосом, а телом. По его бледной коже, там, где под поверхностью таились невидимые при дневном свете символы – те самые, что были вплетены в глину при сотворении, – поползло холодное, фосфоресцирующее сияние. Светло-голубое, как свет гниющего дерева в глухую ночь. Знаки проступали на его запястьях, шее, груди, пульсируя в такт странным словам Сэари. Они были похожи на сплетение корней и звезд, на карту запретных путей между жизнью и не-жизнью.

С каждым произнесенным слогом яростный огонь в глазах Нумтэса начинал меркнуть. Звериный оскал медленно сходил с его лица, словно таял воск. Его дыхание, ранее тяжелое и хриплое, выравнивалось. Свет символов достиг пика, осветив хижину призрачным сиянием, а затем начал угасать, впитываясь обратно в кожу, унося с собой безумную ярость, оставляя лишь леденящую пустоту и усталость.

Когда последний звук замер в воздухе, а свет погас, Нумтэс стоял, опустив голову. Его взгляд был снова ясен, но в этой ясности теперь была бездонная, немыслимая усталость и тень того, что он совершил и чем едва не стал. Зверь был загнан обратно в клетку. Клетку, стенками которой были древние слова и воля того, кто его создал.

Сэари отнял дрожащие руки, едва держась на ногах от затраченной силы.

– Отдыхай, – просто сказал он, и его голос был стар, как сама земля. – Они не придут сегодня.

Нумтэс покорно опустился на грубое ложе из шкур в углу хижины. Его движения были плавными, но в них сквозила тяжесть – не физическая, а та, что оседает в душе после бури. Он закрыл глаза, и в темноте под веками, казалось, все еще плясали отсветы той ночи. Тело его было цело, но дух… дух был покрыт кровавой росой.

Сэари смотрел на него, и внезапно груз прожитых лет обрушился на него с небывалой силой. Он почувствовал хрупкость собственного сердца, дрожь в руках, сухость в горле – признаки угасающего костра жизни. А если я умру завтра? Мысль ударила, как молот. Кто тогда вернет его из тьмы? Кто удержит лезвие от руки, что его держит?

Страх не был за себя. Страх был за них всех. За деревню, что может пасть не от чужаков, а от собственного защитника, впавшего в неконтролируемую ярость. Тайна усмирения не должна была умереть с ним. Но и разбрасывать ее на ветер, как зерно птицам, было нельзя. Это знание было и благословением, и проклятием. Его следовало вручить не одному ученику, а всему роду. Сделать его наследием крови, залогом их общего выживания.

Он вышел из хижины и велел собраться всем у Священного Камня. Когда племя, еще не оправившееся от тревожной ночи, обступило его, Сэари заговорил. Его голос звучал не как старческий шепот, а как ясный, холодный ручей.

– Вы видели сегодня взгляд Нумтэса. Вы видели зверя под кожей. Это – цена его силы. И наша ответственность. Духи даровали нам не только меч, но и ножны для него. Я открою вам тайну этих ножен.

Он поднял руку, будто очерчивая в воздухе невидимые линии.

– Язык, на котором я говорил с ним сегодня, – это не язык духов леса или ветра. Это Песнь Зарождения. Та самая, что смешала его кровь с кровью земли и звёзд. Эту песнь отныне должны знать все. Не как заклинание, а как… напев колыбельной для тени. Как уздечку для гнева, что живет в нашем Страже.

Он обвел взглядом лица, полные трепета и непонимания.

– Я научу вас ей. Каждое слово, каждый звук. Вы передадите её детям, а те – своим детям. Это станет нашей самой главной тайной, нашей общей памятью и нашим долгом. Только так мы сможем удержать равновесие. Потому что сила Нумтэса питается не только кровью чужаков, но и связью с нами. Символы, что светились на его коже – это не просто знаки. Это мост. Мост между его изначальной душой, душой того воина, что был одним из нас, и миром живых, который он поклялся защищать. Наша песнь – это то, что напоминает ему об этом мосте. Что возвращает его с кромки пропасти.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и значимые. В этот момент к краю толпы прорвались двое разведчиков. Лица их были бледны, глаза дики, а одежда пропахла дымом и чем-то медным, знакомым и отталкивающим.