ПОД ИЗВЕСТЬЮ

Всеволод Никандр

ПОД ИЗВЕСТЬЮ

День 1. Сгустки

Пишу, чтобы не забыть имя. Тупо, но страшно. Если завтра проснусь и – пусто? Сознание сыплется. Как известка со стены в старом бараке. Слой за слоем. Если не зафиксирую эти куски здесь, на бумаге, то всё. Останется оболочка. Кусок мяса, который просто жрет, дышит и ходит под себя в этой дыре. Кто я? Не знаю. Как здесь оказался – тоже мимо. Память… память как мешок с битым стеклом. Полезешь за целым куском – только пальцы изрежешь. Имена, лица, даты – всё наждаком под корень. Тени одни. Грязные пятна на периферии. Стоит моргнуть – и они мелькают где-то сбоку. Резко поворачиваю голову. Пусто. Стены. Обои облезлые, под ними газеты за шестидесятый год.

В этой деревне нет времени. Часов нет. Солнце просто ползает желтым пятном по гнилому полу. Время – это тишина. Тяжелая. Словно сырой ватой горло забили. Кажется, если замолчу хоть на минуту, перестану скрипеть пером – эта тишина просто раздавит. Выдавит воздух из легких. Чернила мажутся, рука мерзнет. На улице жара, а в комнате – пусто. Никого нет. Пахнет кислыми носками и старым деревом.

Смотрю на свои старые картины. Те, что на стенах. Они пугают до тошноты. Слишком яркие. Слишком живые. Правильные такие, аж бесит. Кто это рисовал? Я? Тот человек видел цвет там, где я вижу только серую пыль и плесень. Провожу пальцами по мазкам масла – кожу жжет. Как от крапивы. Это не радость, это физическая боль. Словно трогаю чужую жизнь. Более удачливую. К которой я больше не имею отношения. Кажется, я был художником. Или просто… умел смотреть. Сейчас не важно. И сейчас пытаюсь рисовать. Мои новые работы – грязь. Пепел, перемешанный со слюной. Размазал по холсту и всё. Они не закончены, они тусклые, от них воняет гарью. Смотрю на них дольше пары минут – башка начинает трещать. Где-то за глазницами что-то рвется. С сухим треском. Словно сук ломается. Словно лук режется.

Вечером не засыпаю. Проваливаюсь. Умираю. Одна и та же пустая комната. Там мальчик. Без лица. Вместо глаз и рта – свет. Гладкий. Как галька из речки. Это не маска. Это отсутствие жизни. Пацан – мой билет отсюда. Единственный путь. Он не говорит. Но зовет. Манит в такую глубину, от которой выть хочется.

Сегодня он сделал новое. Поднял руку. Костлявая такая, бледная. И ткнул пальцем вниз. В доски пола. У меня внутри всё заледенело. Семя… семья. Слово на вкус как жженая бумага. Горько. Сухо. Нас было много? Помню страх. Липкий такой, захлебывающийся. Вина сидит ржавым гвоздем. Я что-то сделал. Сделал что-то. Чего нельзя. Нельзя исправить. Чувствую этот груз. Даже когда просто сижу. Хочется лечь лицом в пол и больше не вставать. Хватит на сегодня. Рука трясется.

День 2. Клетка

Зубы стучали утром. Сточил эмаль. Чуть язык не прикусил. Холодно. В комнате как в морге. Воздух застоялся. Пыль кругом. Кислый такой запах. Мальчик ушел, но жест остался. Палец в пол. В доски. Я был в этой комнате слишком долго. Стены впитали пот и бред. Надо выходить. Не потому что лучше стало. Просто саркофаг сжимается. Переломает кости на хрен. Умирать то не хочется. Вроде…

Толкнул дверь. Луч света – слепят глаза. Не вижу. Из глаз слезы, кожа горит как от кипятка. Пошел дальше. Шаг наружу. Ступеньки скрипят под весом, жалуются. Мир – фальшивка. Декорация. Будка собачья гнилая. Цепь в землю вросла. Лишайником покрылась. И проросла. Поля заброшенные. Картошка там внутрь растет, от света прячется. Домики для пчел стоят. Пчел правда нет. Тишина. Слышу как кровь в ушах толкается. Тишина спрашивает: «Вспомнил, как ты их всех здесь бросил?». Всех. Здесь. В этом безмолвии.

Пошел к лесу. Стена из ржавого лома. Ветки как пальцы мертвецов. Горло сжало. Это не лес. Клетка. Моя личная клетка. Без решеток. Птиц нет. Ветра нет. Только я и треск хвои. Ноги цепляются за корни. Упал, ободрал ладонь о кусты. Больно. Кровь стынет. Идти надо. Движение – всё что осталось.

Шел пока солнце не сдохло. Тьма потекла из щелей. Вязкая. Как деготь. Ноги подкашиваются. В голове одно: подвал. Он указывал на подвал. Но тропа исчезла. Лес сожрал следы. Как всегда. Стоял в этом черном ничто. Сил нет.

В ночи увидел его. Черный конь. Белые пятна на морде и животе. Не отражал свет. Сам светился. Как фонарь маяка. Единственное пятно в этом дерьме. Увидел бы и с выжженными глазами. «За мной». Голос в костях. В позвоночнике. Единственный кто не бросил. Поплелся за ним. Спотыкался. Падал. Конь вел медленно. Вывел к крыльцу. И исчез. Как искра. Гаснущая искра. Дошел до кровати. В грязных ботинках рухнул. Черный сон. Как смерть.

День 3. Спуск

Проснулся на полу. В одеяле запутался. Мышцы болят. Мозг терпит. Били палками всю ночь. Лес оставил метки. Утро – ноль. Белый шум. Дневник – нить. Единственная. Если бы не он – решил бы что я первый человек на земле. Или последний. Давно их не видел.

Подвал. Слово стучит. Надо найти вход. Память говорит – нет подвала. Врет. Руки сами к ковру. Вонючий кусок шерсти. Оттащил. Доски голые. Ползал на коленях. Простукивал. Кожа горит на коленях. Нашел пустоту.

Люк спрятан. Параноик строил. Железная крышка ржавая. Не хотела. Сопротивлялась. Рванул из последних сил. Кожу содрал на ладонях. Люк раскален. Обжигает. Ноготь сломал под корень. Кровь на доски стынет. По хер. Из дыры пыль. Едкая. Горькая. Так пахнут вещи через тридцать лет. Забытые игрушки. Страхи которые не должны были.

Лестница крутая. Спускался. Ноги дрожали. Ступеньки скрипели. Ломались. Думал ноги перелмаю. Это не подвал. Впадина. Глубокая яма для отходов. В центре страха. Света нет. Темнота обступила. Липкая. Холодная. Бетон. Сырость. Металл.

Коснулся двери. Дверь старая. Открылась как гробница. Петли взвизгнули – уши заложило.

Внутри бетонная коробка. Пусто. Хлама нет. Только девять картин на стенах. Красивых. Ярких. Манящих. Свеча горит на полу. Огонек дрожит. Воск плавится. Серые капли. Кто-то был здесь за минуту до меня. Это был пацан?! Позаботился. Чтобы не блуждал. Чувствую его в углах. В тенях.

Картины другие. Не мои. Странные какие то. Светились. Пульсировали. Под краской сердце билось. Вырванные с мясом куски жизни. Каждая – как рана. Подошел к первой. Тепло. Солнце. Запах травы. Воздуха. Деревьев. В ушах гул. Рой. Тошнота. Желудок сжало. Давление в голове. Пятна перед глазами.

Рука дрожит. Коснулся холста. Пальцы прошли сквозь краску. Как в ледяную воду. В голове лопнуло. Стекло бьющееся. Осколки в мозги. Бетон рухнул. Свеча погасла. Погрузился. Внутрь.

Продолжение. Фрагменты вне дней

Я сижу здесь. Ручка почти закончилась. Чернила выцветают. Или это мои глаза выцветают? Смотрю на свои руки – они кажутся чужими. Руками мертвеца. Узловатые пальцы, под ногтями какая-то черная земля. Откуда она? Я ведь не выходил сегодня. Или выходил? Дневник говорит – выходил. Конь. Лес. Но в голове этого нет. Только буквы на бумаге. Страшно верить буквам больше чем себе. Но себе верить нельзя. Себя я не знаю.

Тут в углу паук. Плетет свою паутину на старой раме. Медленно так. У него есть план. У него есть цель. У него есть память на восемь лап. А у меня – только этот подвал.

Девять картин. Девять. Почему именно девять? Число как приговор. Первая – древняя. Я там маленький. Я там… живой. Я чувствую этот запах даже сейчас. Лес. Оно было теплым. Пруд. Там был ктото еще кроме меня. Я не всегда был один. Руки у одного были такие… надежные. Почему я это помню, а как их звали – нет? И всё. Имена стерты. Вырезано из мозга.

В комнате наверху кто-то ходил. Я слышал шаги. Тонкие такие. Легкие. Как будто ребенок бегает. Но я один в этом доме. И комната глубоко под землей. Я точно один. Или нет? Может мальчик вышел из подвала? Может он теперь живет в моей кровати, пока я здесь сижу? Смешно. Ха-ха. Нет. Не смешно.

Я боюсь смотреть в зеркало. В прихожей висит одно. Мутное, в пятнах. Я прохожу мимо него зажмурившись. Боюсь что там тоже не будет лица. Только серый овал. Без света. И тогда я окончательно стану им. Мальчиком из комнаты без выхода и без сияния.

Надо писать дальше. Если остановлюсь – тьма вернется. Она уже здесь. Сидит за плечом. Пишет моей рукой. Дышит холодом в затылок. Чернила… блять, мажутся. Опять.

Почему я чувствую вину? Что я сделал? Я смотрю на картины и вижу, но под кожей зудит. Словно за ними зарыто что-то гнилое. Что-то, что я сам туда закопал. Мои руки… они помнят –. Скользкую. Земля была сырой. Нет. Это бред. Это просто бред от голода.

Голод. Я ел сегодня? Не помню. В шкафу были какие-то сухари. Горькие. На вкус как опилки.

Свеча в подвале. Она не могла загореться сама. Кто-то зажег её. Кто-то ведет меня. Заставляет смотреть на эти холсты. Девять шагов до истины. Девять ударов сердца.

Первый шаг за мной. Я коснусь холста и мир лопнет. Я больше не здесь. Я там. Чтото гдето делаю.

Я помню их! Господи, я вспомнил их! Но я не буду их здесь писать. Пусть остаются. Так безопаснее. Имена – это крючки. Если их произнести – они вытянут за собой всё остальное. А я не готов. Я еще не готов увидеть финал.

Я коснусь ту картину. Там тепло. Там нет этой серой пыли. Там есть они. Там я не один.

Завтра… если будет завтра… я напишу про еще чтото. Зачем он это делал? Чего он боялся?

Чернила всё. Конец. Я иду назад туда. В прошлое.

Картина первая. Вне фокуса

БЛОК 1: ПОРОГ И ТЕНЬ

Звон бьющегося стекла не утихает, он просто меняет тональность. Секунду назад это был треск в моей голове, разрывающий бетонные стены подвала, а сейчас – это ритмичный, механический лязг железа о железо. Машина мерно гудит, и этот ровный, глубокий рокот успокаивает. Вибрация идет от пола, мягко щекочет подошвы и передается во всё тело – в локти, прижатые к коленям, в челюсть, заставляя зубы едва ощутимо, сонно постукивать в такт движению.

Я открываю глаза.

Мир размывается. Я не в подвале. Я сижу на жестком сиденье, обтянутом старым, потрескавшимся дерматином. Он иссох от времени, превратившись в подобие змеиной кожи, и теперь липнет к моим голым бедрам, впиваясь острыми краями трещин в плоть. Внутри машины стоит удушливый, густой запах: смесь перегретого бензина, пыли и раскаленного на солнце масла. Этот запах кажется мне материальным, словно его можно соскрести с неба и выкинуть в окно. Пиши. Пиши.

Стекла в пазах дребезжат так неистово, что изображение за окном дрожит, расслаиваясь на спектры. Я смотрю на свои руки. Они маленькие и больше не похожи на руки мертвеца. Пальцы тонкие, кожа на них еще не знает въевшейся под ногти черной краски, она чистая, почти прозрачная. Но я всё еще чувствую там, в глубине лучевых костей, фантомную тяжесть ручки, которой я только что писал в дневнике. В голове, словно эхо в пустом колодце, пульсирует одна и та же фраза: «Пиши, чтобы не забыть. Пиши, или тебя сотрут».

Напротив меня сидят они. Братья.

Старший застыл, как изваяние. Он смотрит прямо перед собой, сквозь лобовое стекло, туда, где дорога петляет между обрывками полей. Его челюсти сжаты так плотно, что на щеках играют желваки. Младший прижался к его плечу. Он спит, и его дыхание – единственный мягкий звук в этом грохочущем железном ящике. Голова Младшего мерно качается, ударяясь о крепкое плечо Старшего, но он не просыпается. Они сидят так плотно друг к другу, что кажутся единым существом, двуглавым зверем, у которого на двоих одно сердце и одна кровь. Между ними нет места даже для воздуха. Не для меня.

Я чувствую, как машина подпрыгивает на очередной рытвине, и моё тело подлетает вверх, на мгновение теряя связь с опорой. Это секундное чувство невесомости пугает меня до тошноты. Я хватаюсь за край сиденья, и пальцы натыкаются на клочок вылезшего поролона – желтого, трухлявого, похожего на старую губку.

Машина начинает замедляться. Мотор взвыл натужно, переходя на низкое, утробное ворчание. Пейзаж за окном перестал быть смазанным пятном. Теперь я вижу детали: покосившиеся заборы, серые избы, чьи крыши провалились внутрь, обнажив черные ребра стропил. И борщевик. Огромные зонтичные монстры стоят вдоль дороги плотной стеной, высасывая свет из этого дня. Их сок ядовит. Не трогай их. Никогда не трогай.

– Приехали, – коротко бросает Старший.

Его голос звучит сухо. Он не поворачивает головы. Он не проверяет, слышу ли я его. Он просто трясет Младшего за плечо.

– Эй, вставай. Мы на месте.

Младший вскидывается, трет глаза кулаками. Его взгляд блуждает по салону, пока не натыкается на лицо Старшего. Только тогда он выдыхает. Они обмениваются коротким кивком. Я для них – просто тень на соседнем сиденье. Лишний пассажир. Если я сейчас растворюсь в этом бензиновом мареве – они заметят это только через неделю. Или вообще никогда.

Машина останавливается с резким, визгливым скрежетом. Дверь со скрипом распахнулась, и внутрь ворвался раскаленный воздух. Он пахнет сухой травой, солнцем и чем-то еще – сладковатым, приторным, как гниющая падалица.

Я выхожу последним.

Мои ноги касаются сухой земли. Пыль облепляет щиколотки, забивается в сандалии, делая кожу серой. Я стою у калитки и смотрю на дом. Он кажется мне огромным белым животным, которое затаилось в зарослях малинника и крапивы. Окна-глаза затянуты мутной пленкой пыли, и мне чудится, что дом прищурился, разглядывая нас.

Дедушка уже ждет у порога.

Он стоит на верхней ступеньке крыльца, прищурившись от яркого света. Его лицо, исчерченное мягкими морщинами, светится спокойной улыбкой. От него веет теплом, запахом свежего дерева и луговых трав. Он не кажется грозным – скорее, старым деревом, которое дождалось своих птиц. Его глаза, ясные и живые, внимательно изучают нас. В них нет той пустоты, которую я привык видеть в зеркалах.

– Выходите – доносится до меня его голос, густой и теплый.

Он делает шаг навстречу. Я вижу мозоли на широких ладонях, седую щетину на подбородке, аккуратную заплатку на рукаве его рубахи. В этом мире он – самая четкая деталь. На мгновение я забываю о том, что мои собственные черты в этом солнечном свете кажутся мне зыбкими.

Старший хватает сумки. Две сразу. Он тащит их быстро, по-хозяйски. Младший семенит следом, цепляясь за ремень его рюкзака. Они идут к дому, перекликаясь, их голоса звучат звонко на фоне этой мертвой тишины.

Я иду последним. Мои руки пусты – и эта пустота кажется тяжелее всех их сумок вместе взятых. Тень от машины медленно наползает на мои следы, стирая их один за другим. Меня здесь не было.

Я поднимаюсь на крыльцо. Ступеньки под моими ногами стонут на разные лады. Одна – тонко, вторая – басовито, угрожающе.

Внутри дома нас встречает прохлада и особенный, родной покой. Здесь пахнет сушеной мятой, сеном и капелькой керосина. Свет из открытой двери падает на дощатый пол длинным, ослепительно-золотым прямоугольником. В этом столбе света лениво пляшут миллионы пылинок. Я замираю. Мне кажется, что это не просто пыль, а крупицы памяти, которые дом бережно хранит в своих стенах.

Сначала мы попадаем в небольшой тамбур, где пахнет старой кожей и дождем. Слева – дверь на кухню-зал, откуда доносится уютное звяканье посуды. Но мы проходим дальше, за легкую занавеску.

– Располагайтесь, – дедушка мягко кладет руку на плечо Старшего. – Места здесь много, на всех хватит. Порядок только поддерживайте, и будет нам благодать.

В центре комнаты возвышается большая беленая печь. Старший тут же забирается на неё, проверяя на ощупь теплую кирпичную кладку. Рядом с печью стоит старая советская кровать на пружинах – моё место. А в дальнем углу притаилась огромная кровать Младшего. Она завалена игрушками: старые медведи, солдатики и те самые фарфоровые куклы в пышных платьях. Они кажутся здесь не пугающими, а просто ждущими, когда с ними снова начнут играть.

Я иду по комнате, касаясь кончиками пальцев стен. Обои шершавые, вздувшиеся пузырями. Кое-где они оборваны, и под ними видны старые газеты. Я закрываю глаза и чувствую, как сквозь кожу в меня вливается чужая информация: заголовки о съездах, о рекордах урожая, о людях, которых давно нет. Этот дом – слоеный пирог из времени, и я – просто очередная начинка. Замри. Слушай.

Сажусь на свою кровать. Сетка прогибается, и я чувствую под собой опору. Гул в голове затихает, сменяясь мирным тиканьем часов на кухне. Я прижимаю к себе альбом. Пока они заняты игрушками, я просто сижу и впитываю эту тишину. Здесь всё кажется правильным. Почти.

Братья обживаются. Они смеются, перекидываются какими-то шутками, создавая вокруг себя кокон из привычной реальности. Они светятся на фоне этих серых стен.

А я смотрю на свою ладонь. Она кажется прозрачной. Я прикладываю её к обоям и замечаю, что моя тень на стене дрожит, хотя я сижу неподвижно. Как будто я – это не человек, а плохо настроенная проекция на старой простыне.

– Выйдем во двор? – спрашивает Младший. – Да, надо осмотреть территорию.

Старший встает. Они выходят из комнаты. Их шаги удаляются, хлопает входная дверь, и дом погружается в свою обычную тишину. Она обволакивает, как мягкое одеяло. На кухне слышится звонкое дзынь-клац – это чайник закипает на плите. Этот звук кажется мне сигналом к началу чего-то по-настоящему хорошего.

Я встаю с кровати. Братья уже выбежали на улицу. Из открытого окна доносится крик Младшего.

– Скорее! Смотри, какая она огромная!

Я подхожу к окну. Сквозь стекло вижу, как Старший и Младший бегут по высокой траве к малиннику. Солнце золотит их плечи, и они кажутся яркими каплями краски на зеленом холсте. Они смеются, и этот смех заполняет всё пространство сада.

Я поворачиваюсь, чтобы выйти к ним, и мой взгляд на мгновение замирает на зеркале над комодом. Оно старое, в резной раме. Я смотрю в него и не вижу своего отражения. Вместо лица – только мягкое, размытое пятно, словно кто-то растушевал контуры кистью. Густой, теплый расфокус. Я как будто еще не до конца проявился в этом мире. Эскиз, которому только предстоит обрести черты.

Я улыбаюсь своему отражению, хотя не вижу собственной улыбки. – Я здесь, – шепчу я.

Я выхожу из комнаты, прохожу через тамбур и толкаю дверь. Знойный воздух тут же обнимает меня за плечи. Я бегу по сухой траве вслед за братьями. Впереди – бесконечное лето, малина и целая жизнь, которая кажется сейчас такой же прозрачной, как этот солнечный день.

БЛОК 2. КОРНИ И КРЫЛЬЯ

Зной за порогом оказывается почти осязаемым. Он не обжигает, а обволакивает, принимая в свои объятия сразу, как только тяжелая деревянная дверь захлопывается за моей спиной. Я стою на крыльце, щурясь от нестерпимого блеска, который исходит буквально ото всего: от раскаленного шифера крыши, от глянцевых листьев яблонь, от белой пыли на дорожке. Мир вокруг настолько насыщен цветом, что кажется свежевыкрашенным.

Братья уже далеко. Я вижу их спины – две яркие точки, ныряющие в зеленый океан растений. Младший что-то кричит, размахивая руками, а Старший, пригибаясь, прокладывает путь сквозь высокие стебли, которые смыкаются за ними, как тяжелый занавес. Я спускаюсь со ступенек. Под ногами хрустит сухая трава. Каждый мой шаг поднимает маленькое облачко пыли, которое тут же тает в неподвижном воздухе.

– Эй! – кричит Младший, оборачиваясь. – Быстрее! Тут ягоды!

Я бегу к ним. Ягоды действительно огромные. Они висят тяжелыми рубиновыми каплями, созревшие до такой степени, что стоит только коснуться их кончиками пальцев, как они соскальзывают в ладонь, оставляя на коже сладкий, липкий сок. Мы едим молча, жадно, пачкая губы и ладони. Старший смеется, глядя на Младшего, у которого весь подбородок стал ярко-розовым. В этот момент мы – одно. Мы – дети, приехавшие в лето. Нет никакого подвала. Нет никакой боли. Помнишь запах гнили? Забудь. Здесь только …

Внезапно из-за дома доносится низкий, утробный рык, который тут же переходит в радостный, заливистый лай.

– Джек! – дедушка выходит из-за угла, ведя за собой огромного пса.

Джек – это помесь овчарки с кем-то еще более крупным и лохматым. Его шерсть цвета подгоревшей корки хлеба лоснится на солнце. Пес несется к нам, и через секунду мы оказываемся в центре мехового смерча. Младший сначала пугается, прячась за Старшего, но Джек уже лижет ему руки, виляя хвостом так сильно, что сбивает сухую листву с кустов.

– Не бойтесь, он своих не трогает, – дедушка подходит ближе, вытирая лоб рукавом. – Он у нас вместо звонка. Познакомьтесь, это ваш главный охранник на это лето.

Старший осторожно протягивает руку и гладит Джека по широкой голове. Пес затихает, признавая в нем силу. Я тоже тянусь к нему, но Джек в последний момент отворачивается, переключая внимание на Младшего, который уже вовсю тискает его за уши. Я стою рядом, чувствуя, как моя протянутая рука зависает в пустоте. Опять. Ты – воздух. Я медленно опускаю руку и вытираю ладонь об шорты. Сок малины на коже стал темным, почти черным, похожим на запекшуюся кровь.

– Ну что, осмотрим хозяйство? – дедушка подмигивает нам. – Сад – это только начало. Пойдемте на пасеку, покажу вам ваши домики. Только тихо, пчелы суету не любят.

Мы идем гуськом. Дедушка впереди, за ним – Старший, который старается копировать его походку, широко расставляя ноги. Младший бежит рядом. Я – в конце, замыкающим. Мы проходим через калитку в задней части сада и оказываемся на открытом пространстве.

Пасека – это город в миниатюре. Ровные ряды разноцветных домиков-ульев стоят в тени старых лип. Воздух здесь вибрирует. Это не тот тревожный гул из моих кошмаров, это глубокое, созидательное гудение тысяч крыльев. Пахнет прополисом, воском и чем-то очень древним.

– Вот они, труженики, – дедушка останавливается у синего улья. – Смотрите, как заходят. Каждая знает свое дело. У них порядок идеальный. Нам бы поучиться.

Мы стоим неподвижно. Пчелы снуют золотистыми искрами, не обращая на нас внимания. Старший завороженно смотрит на леток. – А они не кусаются? – шепотом спрашивает Младший. – Если не махать руками и не злиться – нет, – спокойно отвечает дедушка. – Пчела зло чувствует. Она как зеркало. Что принесешь, то и получишь.

Я смотрю на ульи. Синий, желтый, белый – яркие пятна на фоне сочной, почти изумрудной травы. Я вижу, как падает свет на крышку, как дрожит воздух над летком. Всё кажется до странного четким, будто мир прибавил в резкости. Дедушка поворачивается ко мне и замирает, глядя мне прямо в глаза.

– У тебя взгляд острый, – тихо говорит он, обращаясь только ко мне. – Ты всё подмечаешь. Это хорошо. В деревне без глаза нельзя.

Я киваю, не в силах выдавить ни слова. Братья уже ушли вперед, к краю пасеки, где начинается бескрайнее поле. Они не слышали слов дедушки. Для них я просто шел сзади.

Мы выходим в поле. Здесь мир раскрывается до самого горизонта. Волны высокой травы и полевых цветов уходят вдаль, туда, где небо встречается с землей в дымке марева. Ветер гуляет здесь на свободе, пригибая колосья и донося запах горькой полыни.

– Красота… – выдыхает Старший.

Он срывается с места и врезается в это золотое море трав на полном ходу. Младший с радостным воплем бросается за ним. Джек несется впереди, ныряя в траву так, что видны только его уши. Я остаюсь стоять рядом с дедушкой.

– Чего не бежишь? – спрашивает он, глядя вдаль. – Я… я смотрю, – отвечаю я. – Смотреть тоже надо уметь, – дедушка кладет руку мне на плечо. – Но иногда надо и бежать. Иначе жизнь мимо пройдет, а ты так и будешь сбоку стоять и только смотреть, как другие бегают.

Его рука тяжелая и теплая. Я чувствую, как через это прикосновение в меня вливается какая-то невыносимая грусть. Я смотрю на своих братьев. Они там, впереди, они уже что-то кричат друг другу. Они – в самом центре этого дня.

– Иди к ним, – мягко подталкивает меня дедушка. – Пока солнце не село.

Я делаю шаг. Потом другой. Я начинаю бежать. Ветер свистит в ушах, высокая рожь хлещет по коленям, оставляя на коже щекочущие следы и липкую цветочную пыльцу. Младший несется, подпрыгивая, как кузнечик, и его звонкий смех рассыпается над полем, смешиваясь со стрекотом насекомых.

– Догоняй! – кричит Старший, оборачиваясь ко мне. Его лицо раскраснелось от бега, челка прилипла к потному лбу, а глаза блестят так ярко, что кажется, в них отражается всё небо.

Мои легкие горят от сладкого, сухого воздуха, сердце гулко стучит в груди – не от страха, а от этой бешеной, первобытной радости движения. Я чувствую себя абсолютно живым. Я протягиваю руку и на бегу касаюсь плеча Старшего. – Осалил! – выкрикиваю я, и мой собственный голос кажется мне непривычно громким и чистым.

Мы валимся в траву прямо там, где нас застала усталость. Трава вокруг нас высокая, она смыкается над головами, создавая уютный зеленый шалаш, пахнущий землей и солнцем. Мы лежим плечом к плечу, глядя в бездонную синеву неба, по которому лениво ползут пушистые белые облака.