Полная версия
И тут пленник замер. Его антенны задрожали, начали метаться. Он испустил слабый, но отчётливый сигнал. Не свой собственный. Он ретранслировал то, что уловил из воздуха впереди.
Запах изменился. К привычной смеси земли, плесени и муравьиных феромонов добавилось что-то новое. Что-то… металлическое. Кислое. И ещё — лёгкая, едва уловимая вибрация пола. Как будто впереди двигалось что-то очень большое. Или много чего-то.
«Остановись, — резко скомандовал Клещер. Я вжался в стену туннеля, заставив остановиться и пленника.**
«Что?»
«Не знаю. Но наш трусливый проводник только что послал в эфир не «здесь дом», а «здесь пиздец». Чуешь?»
Я «чуял». Вибрация усиливалась. Теперь это был не единичный топот, агрохот. Сотни, тысячи ног, ударяющих о землю в унисон. И вместе с ним по туннелю понёсся новый, всезаполняющий феромон. Не агрессии. Не тревоги.
Это былферомон войны. Чистый, неразбавленный, коллективный призыв к тотальному уничтожению. Он пахл дымом, железом и безумием.
Мой пленник наконец обернулся. Его фасеточные глаза, полные примитивного, животного ужаса, на мгновение встретились с моими. И в этот момент из темноты впереди хлынулаволна.
Не вода. Муравьи. Но не каледонцы. Другие. Чуть мельче, но с огромными, серповидными мандибулами, которые блестели в тусклом свете как ножи мясника. Их хитин был красно-коричневым, как запёкшаяся кровь. Они бежали плотным, неостановимым потоком, заполняя туннель от стены до стены.
«Амазонки, — прошипел Клещер с оттенком странного уважения. — Их королева сошла с ума. Они не строят, не размножаются. Они только воюют. И забирают чужих личинок, чтобы растить новых солдат. Похоже, наш маленький набег на твой старый муравейник привлёк не тех зрителей».
Мой пленник, увидев их, издал последний жалкий писк и бросился бежать — не вперёд, не назад, а вбок, начал frantically рыть стенку, пытаясь закопаться.
У меня не было даже времени на панику. Только на действие.
«Назад! — заорал Клещер. — Беги, кретин! Беги, если хочешь ещё что-нибудь сожрать в этой жизни!»
Я развернулся и помчался по туннелю, в сторону, откуда пришёл. Сзади нарастал гул тысячи ног и яростный, неостанавливаемый феромонный вой. Это была не орда. Это быларека из зубов и ярости, и она текла прямо на меня.
И в этот момент, сквозь грохот и запах смерти, мои антенны уловили ещё один сигнал. Слабый, прерывистый, идущий сверху. С поверхности. Знакомый. Человеческий?
Радиосигнал. Искажённый, забитый помехами, но это был голос. Мужской. Он повторял одно и то же:
«…зов… любой… выжившим… база «Рассвет»… координаты…»
И тут же был задавлен свистом, шипением и последним отчаянным криком моего пленника, которого красная волна накрыла, смяла и поглотила, не замедляя хода.
Глава 3
ГЛАВА 3: «УРОК ИЕРАРХИИ»
Бежать было некуда.
Туннель сзади гудел, как разорённый улей. Феромонный вой амазонок пожирал воздух, превращая его в едкую, одуряющую пасту. Впереди — тупик, грубая земляная стена, которую не пройти даже если бы у меня были неделя и желание жить. А желание, надо сказать, таяло с каждой секундой, как хитин в кислоте.
«Вверх, — выдавил Клещер. Его голос был напряжённым, без намёка на привычный цинизм. — Рой, сука, ВВЕРХ!»
Вверх? Я посмотрел на потолок туннеля. Рыхлая земля, переплетение корней. Света почти не было, только тусклое, гнилое свечение какого-то грибка в щелях. Но инстинкт — уже мой, уже наш — подсказывал: там есть ход. Не для солдата. Для рабочего. Узкий, извилистый, почти вертикальный. Отдушина.
Я впился когтями в землю и рванул вверх. Больная нога подкосилась, и я чуть не рухнул обратно. Сзади уже были слышны первые щелчки серповидных мандибул — передовой отряд амазонок. Они не кричали. Они просто бежали. Молча. И от этого было в тысячу раз страшнее.
«Поднимай свою хитиновую жопу, я сказал! Или я начну выедать твои внутренности прямо сейчас, чтобы амазонкам досталось меньше!»
Я взвыл от ярости, боли и этого вечного, скрипучего давления в брюхе и полез. Когти рвали землю, осыпая мне в «лицо». Я карабкался, как пьяный краб, двигая одновременно тремя конечностями, цепляясь четвертой. Внизу, в туннеле, показалась первая волна красно-коричневого хитина. Они даже не замедлились, увидев меня. Одна из них оттолкнулась от стенки и прыгнула, пытаясь вцепиться мне в брюхо.
Я успел подтянуться. Её мандибулы щёлкнули в сантиметре от моей задней ноги. Она рухнула вниз, и её тут же смяли и затоптали свои же. Им было всё равно. Война — конвейер. Лишнюю деталь выбросят и не заметят.
Лаз сужался. Давил на грудной щит. Хитин скрипел, угрожая треснуть. Я проползал, выдирая из стен куски глины и корней. Свет — тусклый, жёлтый, болезненный — стал чуть ярче. Воздух пахнул иначе: не спёртой землёй и феромонами, а гнилью, плесенью и… мёдом? Кислым, прокисшим мёдом.
Я вывалился из лаза не в новый туннель, а вкамеру.
Она была просторнее, чем всё, что я видел под землёй. Сводчатый потолок, оплетённый толстыми, живыми корнями, которые пульсировали слабым светом. Стены были не земляные, а словно вылеплены из смеси глины, слюны и пережёванной древесины — классические муравьиные ходы, но в гигантском масштабе. И повсюду — грибок. Он рос клочьями, как серая, влажная вата. Плесневые узоры покрывали стены, а в центре комнаты зияла яма, заполненная чем-то тёмным и вязким, откуда и шёл этот сладковато-гнилостный запах.
И тут же на меня набросились.
Не амазонки. Другие. Каледонские стражи. Те же, что и я, но крупнее, их хитин был толще, покрыт шрамами и странными, кожистыми наростами. Их глаза, холодные и составные, смотрели на меня без вопроса. Только с оценкой. Чужак. Раненый. Пахнет кровью, чужими феромонами и паникой.
Их было шестеро. Они вышли из теней у стен, двигаясь бесшумно, с пугающей синхронностью.
«О, — сказал Клещер, и в его голосе вернулась знакомая ядовитая нота. — Приёмная комитета. Вежливо просят пройти на собеседование. Советую не спорить.»
— Я свой! — попытался я испустить феромонный сигнал, смесь подчинения и идентификации «свой-солдат». Но мой феромонный коктейль был испорчен: страх, ярость, чужая кровь, вкус железы. Для них я был грязной, ломаной вещью.
Один из стражей, самый крупный, с наростом на голове, похожим на корону из грибка, щёлкнул мандибулами. Жёсткий, не терпящий возражений приказ: «Лечь. Не двигаться.»
Инстинкт солдата вскричал внутри: «ПОДЧИНИСЬ!» Но что-то человеческое, уже почти задавленное, забилось в истерике: «НЕТ! ОНИ СЕЙЧАС БУДУТ…»
Они и начали.
Не для убийства. Длянаказания.
Первый удар пришёлся по моей больной ноге. Страж с короной ударил не мандибулами, а головой, как тараном. Хитин на ноге, уже повреждённый, с треском лопнул. Боль, острая и чистая, ударила в нервный узел. Я рухнул на бок.
И тут они навалились все. Не кусали.Избивали. Били головами, грудными щитами, с огромной, методичной силой. Это было не как драка с амазонками — яростно, чтобы убить. Это было процедурно. Каждый удар был рассчитан, чтобы причинить максимальную боль, не повредив жизненно важные органы. Они ломали шипы на моих ногах, вминали хитин на брюшке, били по сочленениям.
Я пытался закрыться, извивался, испуская феромоны агонии. Они игнорировали. Их собственные феромоны были холодны, как лёд. Дисциплина. Порядок. Иерархия.
«Принимай, засранец, — скрипел Клещер, и казалось, он получает от этого какое-то извращённое удовольствие. — Это тебе не поле боя. Это — офис. Тебя не убивают. Тебя… воспитывают. Добро пожаловать в коллектив.»
Удар в антенну. Мир на секунду пропал, превратившись в белый шум. Ещё удар. В место, где когда-то было ухо. Звон. Боль. Я перестал понимать, где верх, где низ. Они били и били, и этот мерный, глухой стук стал единственным звуком вселенной.
Наконец, они отступили. Я лежал в луже собственной гемолимфы, чувствуя, как моё тело — этот неуклюжий танк — превратилось в груду разбитых деталей. Всё болело. Каждый сегмент, каждый нерв. [БОЛЬ: 25/100]. Цифра всплыла в сознании сама, как диагноз. 25 из 100. Значит, может быть хуже. Намного хуже.
Стражи встали вокруг меня полукругом. Их феромоны сменились. Теперь они излучали ожидание. И… почтение?
Из тени за ямой с мёдом выползлооно.
Сначала я подумал — ещё один муравей-мутант. Потом — огромная личинка. Но нет.
Это был гриб. Но живой, двигающийся. Белая, пупырчатая ножка толщиной с мою грудь. Наверху — не шляпка, а нечто, напоминающее раскрытую, сочную пасть, полную тёмных, влажных спор. А из «пасти» свисали десятки тонких, розоватых щупалец. Они шевелились, как пальцы голодного слепца. Всё существо было покрыто той же серой плесенью, что и стены, и от него пахло сладкой гнилью и лекарственной химией.
«Познакомься, — прошипел Клещер. — Наш начальник. Хирург. Фармацевт. И палач. По совместительству. Гриб-пожиратель плотиOphiocordyceps militarius. В народе — «Шепчущая Плесень». Он лечит. Попутно делая тебя своим. Будешь платить алименты.»
Гриб «дополз» до меня. Его щупальца потянулись к моим ранам. Одно из них, тонкое и влажное, коснулось треснутого хитина на ноге.
И началось.
Боль не утихла. Онаизменилась. Из острой, режущей — превратилась в глубокую, нудную, разъедающую. Как будто в рану влили расплавленный сахар и ржавые гвозди. Щупальце не просто касалось — оно ввинчивалось. Пробивало хитин. Входило в плоть.
Я заорал. Беззвучно, мандибулами, широко раскрытыми в немой гримасе.
«Молчи и терпи, — сказал Клещер, но теперь в его голосе не было насмешки. Была каменная, беспощадная серьёзность. — Он вводит мицелий. Грибницу. Она будет чинить тебя изнутри. Сращивать кости, затягивать раны, выжигать инфекцию. Побочный эффект… ну, ты почувствуешь.»
Я почувствовал. По мере того как щупальца гриба исследовали и «зашивали» мои раны, внутри начинался зуд. Не на коже. Глубже. В мускулах. В нервных узлах. Как будто под хитином завелись тысячи муравьёв. Но не тех, что снаружи. Других. Мягких, волокнистых, неумолимых.
Гриб работал не спеша. Одно щупальце залезло в разрыв на брюшке, и я почувствовал, как что-то тонкое и живое разветвляется внутри, оплетает мои органы. Другое полезло в сломанную антенну. Боль сменилась странным, пугающим онемением, а потом — ложным ощущением, будто антенна снова цела и чувствует в тысячу раз острее. Я чувствовал вибрации земли на километр вглубь. Слышал, как растёт плесень на стене. Чуял страх личинок в ячейках где-то далеко-далеко.
И галлюцинации.
Они накатили волной. Не картинки.Ощущения. Воспоминания, которые не были моими.
Я — муравей-разведчик. Ползу по незнакомому туннелю. Впереди — свет. Я выползаю на поверхность. Дождь. Капли, огромные, как валуны, бьют по хитину. Трава пахнет невыносимо резко. И вдруг — тень. Птица. Клюв, огромный, как пещера, смыкается. Боль. Темнота. А потом… тепло. Сладкая, густая тьма. И голос, шепчущий из самой тьмы: «Рой. Стройся. Служи.»
Я — личинка. Лежу в тёплой, тёмной камере. Меня кормят. Сытный, сладкий корм. Я расту. Но что-то не так. В еде есть горькие зёрна. Они прорастают внутри меня. Вытягивают соки. И я чувствую, как моё сознание растворяется, заменяется одним единственным побуждением: «Иди. Взбирайся. Умри на высоте. Выпусти споры.»
Я — человек в зелёном защитном костюме. Стою над кратером. В кратере — блестящая, металлическая капсула с треснувшим стеклом. Из трещины струится тот самый зелёный туман. На груди у меня — шеврон: стилизованная хризантема. Я поднимаю руку, чтобы что-то сказать по рации. И чувствую, как туман впивается в кожу сквозь перчатку. Холодный. Ласковый. Знакомый. Голос в шлемофоне: «Образец «Хризантема» активен. Карантин нарушен. Боже, прости нас всех.»
Я дёрнулся, пытаясь вырваться из этих видений. Щупальца гриба впились крепче. Одно из них обвило мою «шею» — сужение между головой и грудью.
«Расслабься, — скрипел уже не Клещер, а другой голос. Мягкий, влажный, множественный. Он звучал прямо в нервных узлах, минуя уши. — Боль — это сигнал. Сигнал о повреждении. Я устраняю повреждение. Становлюсь частью. Ты будешь крепче. Выносливее. Послушнее. Разве это не хорошо?»**
Это был гриб. Он говорил. Не словами. Пакетами ощущений, вплетёнными в боль.
«Нет! — завопил я внутри. — Уберите это! Уберите из меня!»
«Ты был сломан, — настойчиво шептало множество голосов. — Теперь будешь целым. Моим. Нашим. Муравейник — организм. Ты — клетка. Я — нерв. Слушайся. И выживешь.»
Клещер молчал. Я чувствовал его присутствие — сжавшееся, настороженное, изучающее. Как хищник, наблюдающий за более крупным хищником.
Наконец гриб отполз. Его щупальца, покрытые моей синеватой гемолимфой и каким-то собственным слизистым секретом, медленно втянулись в пасть. Он пульсировал, довольный. Стражи вокруг зашевелились, испуская феромоны одобрения. Работа сделана.
Меня отпустили. Не помогли встать. Просто отошли, дав понять, что я могу идти. Я попытался подняться. Тело слушалось. Слушалось слишком хорошо. Раны не болели. Они…пульсировали. Под хитином что-то шевелилось. Зудело. Но сила вернулась. Более того — я чувствовал прилив незнакомой энергии. Чуждой, растительной, упрямой. [СИЛА: 4]. [РЕГЕНЕРАЦИЯ: АКТИВИРОВАНА]. Но рядом с этими цифрами появился новый статус, холодный и неумолимый: [МИЦЕЛИАЛЬНАЯ ИНФЕКЦИЯ: 5%].
«Поздравляю, — наконец проговорил Клещер. Его голос был тихим, задумчивым. — Теперь у тебя два хозяина. Я, который хочет, чтобы ты эволюционировал. И Он, который хочет, чтобы ты стал винтиком. Интересно, чья возьмёт?»
Я стоял на дрожащих ногах, чувствуя, как под хитином ползает чужая жизнь. Гриб уже отполз в тень, сливаясь с плесенью на стенах. Но его присутствие осталось — внутри. Как инородный объект, который уже не вырезать.
И тут землясодрогнулась.
Не вибрация от бега тысяч ног. Глухой, мощныйудар снизу. Как будто что-то огромное ударилось головой о фундамент мира. С потолка посыпалась земля и куски грибницы.
Стражи мгновенно пришли в боевую готовность. Их феромоны зашипели тревогой, но не паники. Скорее… привычной напряжённости.
Ещё один удар. Ближе.
«Что… что это?» — мысленно спросил я, охваченный новым, леденящим ужасом.
«Наш общий сосед, — ответил Клещер, и в его голосе впервые за всё время прозвучало нечто, отдалённо напоминающее страх. — Тот, кто не довольствуется грибком и мёдом. Тот, кто ест плоть. И хитин. И камень. И, кажется, дошел до нашего этажа.»
Третий удар. Прямо под нами. Земляный пол в центре комнаты, рядом с ямой с мёдом,вздулся. И послышался звук.
Не рёв. Не скрежет.
Скребок.
Мощный, медленный, неумолимыйскребок огромных когтей о плотную глину. Что-то большое. Что-то голодное. И оно было прямо под нами. И оно поднималось.
Глава 4
ГЛАВА 4: «ПОДКЛЮЧЕНИЕ К ТЕРМИТУ»
Земля под ногами дыбилась, как кожа над гнойником. Каждый удар снизу отдавался в моих новых, заражённых грибком костях странной, резонирующей болью. Скребущий звук стал громче, яснее – то был не просто скрежет когтей. То былоразрушение. Что-то методично, без ярости, без спешки, дробило каменную породу, чтобы добраться до нас. До мяса.
Стражи забыли про меня. Их феромоны тревоги густели, становясь почти осязаемыми. Они строились в оборонительный полукруг перед вздувающимся полом, их мандибулы щёлкали в унисон. Но в их позах не было безумия амазонок. Был холодный, отточенный расчёт. Они знали этого врага.
«Долготарот, – прошипел Клещер, и в его голосе сквозило нечто вроде профессионального интереса. – Землеройный червь-мутант. Размером с автобус. Мозгов – с горошину. Аппетита – на всю планету. Он не охотится. Он просто… пожирает путь. И сейчас его путь лежит через наш уютный подвал.»
– Что делать? – мысленно выдавил я, чувствуя, как под хитином бегают мурашки от грибницы.
«Что? Бежать, конечно, кретин! Твои новые друзья-охранники сейчас станут первым слоем начинки в этом живом сэндвиче!»
Бежать. Куда? Туннель, откуда я приполз, теперь кишел амазонками. Остался только один путь – дальше, вглубь комплекса, мимо пульсирующего гриба и ямы с прокисшим мёдом. Туда, куда стражи не пускали чужаков.
Ещё один удар. Пол треснул. Из трещины брызнула струя едкой, желтоватой жидкости. От неё пополз пар и запах желудочного сока, смешанного с серой.
Стражи атаковали. Не как с мной – все вместе, синхронно. Они впились мандибулами в пол вокруг трещины, пытаясь… зашить её? Удержать? Безумие.
Я развернулся и рванул прочь, к дальней стене камеры, где угадывался ещё один, более широкий проход. Мои ноги, теперь напичканные грибным мицелием, работали чётко, мощно, но с противной, чужой плавностью. Каждый шаг отдавался эхом в костях.
«Быстрее, адище! Он уже чувствует вибрацию! Чувствует жирную, сочную вибрацию шестиножного обеда!»
Я влетел в проход. Он вёл вниз. Круто, спирально вниз. Стены здесь были не земляные, а отполированные, будто покрытые слюной и смолой. И пахло иначе. Не гнилью и мёдом. Пахлодеревом. Старым, влажным, переваренным. И ещё чем-то… острым, химическим. Формалином? Ацетоном?
Скребущий звук и глухие удары остались позади, приглушённые толщиной породы. Но новая опасность витала в воздухе. Буквально.
Мои антенны, одна – сломанная и прошитая грибницей, другая – целая, уловили новый феромонный фон. Сложный, многослойный. Он не был агрессивным. Он был…деловым. И всепроникающим. Как запах гигантского конвейера.
Проход вывел на галерею. Я замер.
Это был не муравейник. Это былмегаполис.
Пещера огромного размера уходила в темноту вверх и вбок. И вся она была изъедена, переработана, превращена в архитектурное чудо из пережёванной древесины, глины и собственных экскрементов. Башни, арки, мосты, висячие сады из плесени и грибов-симбиотов. Воздух гудел от жизни – тихой, сосредоточенной, несуетливой. И повсюду ползалиони.
Термиты.
Их были тысячи. Десятки тысяч. Они сновали по стенам, потолку, мостам, не сталкиваясь, не суетясь. Каждый знал свою работу. Одни несли куски древесины, другие – капли воды, третьи – личинок. Солдаты с огромными, головастыми мандибулами стояли на перекрёстках, неподвижные, как статуи. Рабочие, слепые и почти белые, лепили новые стены, выдавливая из себя липкий строительный секрет.
Это был идеальный улей. Абсолютный коллектив. И меня от него тошнило.
«О, – протянул Клещер с ноткой почти эстетического удовольствия. – Цивилизация. Порядок. Преданность. Никакого «я». Только «мы». И одно общее «ОНА». Чувствуешь?»
Я чувствовал. Феромонный фон здесь был настолько густым, что его можно было резать. И в его основе, как тяжёлый, сладкий удар в низ живота, пульсировал один-единственный сигнал.ЛЮБОВЬ. Слепая, абсолютная, химическая любовь к Королеве. Источнику. Смыслу. Он висел в воздухе, как опиум, одурманивая, приказывая обожать, служить, умирать.
И у меня в груди, рядом с тем местом, где когда-то было сердце, что-то ёкнуло. Не в хорошем смысле. Как спазм. Как приступ клаустрофобии в самом центре собственного тела.
«Термиты, – скрипел Клещер. – Преданные, как пёсики. Только пёсики хотя бы иногда бывают не в настроении. А эти… эти просто сосуды. Сосуды для любви к мамочке. Меня тошнит от их верности. И, кажется, тебя тоже.»
Действительно, меня выворачивало. Чужая, всеобъемлющая любовь давила на моё собственное, уродливое, ноличное нутро. На остатки Алексея Волкова, который ненавидел командиров, сомневался в приказах и мечтал только о том, чтобы выжить и, может быть, когда-нибудь забыться.
Я попятился, но было поздно.
Два термита-солдата, стоявшие у входа в галерею, развернули свои головастые, похожие на клещи, мандибулы в мою сторону. Они не напали. Ониизучили. Их слепые, или почти слепые, головы покачивались, улавливая мой запах. Запах муравья-каледонца, заражённого грибком, пропитанного кровью, страхом и дикой, неколлективной яростью.
Их феромоны изменились. Появилась нота…любопытства? Нет, скорее, отчётливого, рабочего интереса. Чужак. Повреждён. Может быть полезен. Или опасен. Нужна инспекция.
Они пошли ко мне. Не спеша. Их бронированные тела поскрипывали.
«Не дергайся, – быстро сказал Клещер. – Они не будут кусать первыми. Они попробуют… понять. Попробуют подключиться.»
– Подключиться? К чему?
«К общему разуму, идиот! К их сети! Они хотят просканировать тебя, как USB-флешку с вирусом. Не давай – твой мозг не выдержит такого количества «дружелюбия». Он лопнет, как перезрелый помидор.»
Я замер, готовясь к бою. Но они подошли вплотную и… обступили. Один встал спереди, другой сзади. Их антенны, тонкие и чуткие, протянулись ко мне, коснулись моего хитина. Не для удара. Дляконтакта.
И мир рухнул.
Это не было видением, как у гриба. Это былпоток. Река сырых, нефильтрованных данных, чувств, побуждений. Я не видел её глазами – я стал ею.
Голод. Не мой. Их. Общий. Голод колонии. Необходимость целлюлозы, азота, воды. Чёткий, ясный, как математическая формула.
Боль. Где-то далеко, на нижних ярусах, рабочего раздавило обрушившейся балкой. Боль острая, яркая – и тут же растворённая в общем фоне, как капля чернил в океане. Важен не индивид. Важен ущерб конструкции. Нужны рабочие для починки.
Любовь. Любовь к ОНА. Она тёплая. Она огромная. Она болит от яиц. Она даёт смысл. Мы все – её дети. Мы все – её инструменты. Мы счастливы служить. Мы счастливы умирать. Мы…
МЫ. МЫ. МЫ.
Это «МЫ» обрушилось на моё «Я» с весом гигантского пресса. Оно давило, стирало границы. Воспоминания Алексея – зелёный туман, сирены, страх – поплыли, растворились в могучем, безличном потоке жизни улья. Я начал забывать, кто я. Я начал становиться…частью.
«НЕТ! – закричал внутри Клещер, и его голос пробился сквозь всеобщий гул как нож. – Это не твоя стая, уёбок! Ты не скот! Ты – хищник! Вспомни! Вспомни хруст! Вспомни вкус железы! Вспомни СВОЙ голод!»
Термиты рядом со мной вздрогнули. Их поток данных дрогнул. В их совершенную, отлаженную сеть ворвалось что-то чужеродное. Грязное.Индивидуальное. Мой собственный, уродливый страх смешался с их любовью, моя ярость – с их покоем.
Солдат передо мной издал короткую, высокочастотную вибрацию – сигнал сбоя. Его мандибулы сомкнулись, но не для атаки. В замешательстве.
Я воспользовался этим. Не физически. Я собрал все свои ошмётки, всю свою боль, весь свой цинизм и пинком – не ноги, аволи – вышвырнул их обратно в общий канал.
Вместо любви к Королеве – образ окровавленных челюстей.
Вместо готовности служить – жгучее желание сожрать того, кто стоит рядом.
Вместо покоя – панический, животный ужас одиночки в толпе.
Термиты отшатнулись, как от удара током. Их синхронность нарушилась. Солдат сзади беспорядочно задвигал лапками. Их феромоны, до этого идеально гармоничные, заиграли диссонансом. Сбой. Вирус эгоизма.
«Ха! – захохотал Клещер. – Видишь? Они любят Королеву. А ты любишь только себя. Ну, и меня, иногда, по праздникам. Вот и вся разница между тобой и насекомым. Они – система. Ты – ошибка в системе. И ошибки, знаешь ли, иногда заразительны.»
Но «система» не собиралась терпеть сбой. С галереи, с мостов, из туннелей – повсюду головы термитов повернулись в нашу сторону. Сотни, тысячи слепых лиц, улавливающих дисгармонию. Феромонный приказ пронзил воздух, жёсткий и неоспоримый:ИЗОЛИРОВАТЬ. ИЗУЧИТЬ. ЛИКВИДИРОВАТЬ УГРОЗУ ЦЕЛОСТНОСТИ.
Это уже не было любопытством. Это был приговор.
«Вот и всё, потанцевали, – сказал Клещер. – Теперь беги. Беги, пока они не блокировали все выходы своим липким, дружным телом.»
Я рванул вдоль галереи, не разбирая пути. Сзади поднялся ровный, негромкий гул – не крики, а mobilisation. Термиты не бежали за мной толпой. Они перестраивали логистику. Солдаты двинулись, чтобы отрезать. Рабочие начали спешно возводить баррикаду из строительной массы впереди.
Я свернул в случайный боковой туннел, потом в ещё один. Лабиринт из пережёванной древесины сжимался вокруг меня. Запах формалина стал невыносимым. И впереди, в конце узкого коридора, светился мягкий, зеленоватый свет.
Я вывалился в маленькую, круглую камеру. И снова замер.
Здесь не было термитов. В центре комнаты, на подобии пьедестала из спрессованной трухи, лежалоОНО. Яйцо? Кокон? Он был размером с мою новую грудь, полупрозрачный, и сквозь его стенки пульсировало что-то живое. Но не личинка. Слишком сложная форма. Слишком… знакомый контур.
