Трилогия Пробуждения. Улица нулей и единиц: Код Внутреннего Ребёнка

Цель обнаружена.

Алиса стояла у стеллажа с трансперсональной психологией, изучая толстый том с архетипическими символами на обложке. На ней была та же темная, простая одежда. Правой рукой она перелистывала страницы. Левая была опущена вдоль тела. Спиннера видно не было.

Все социальные протоколы, все слои условностей и страха быть отвергнутым, которые обычно регулировали его взаимодействия с незнакомцами, были снесены внутренним цунами последних дней. У него не осталось ресурсов на прелюдии.

Лев направился к ней по прямой траектории, без колебаний, словно исполняя критическую команду.

Остановился в метре. Она не подняла глаз, но уголок ее рта дрогнул – микроскопическое подтверждение, что она знала о его приближении.

«Простите, – сказал он. Его голос был непривычно хриплым, лишенным профессиональной гладкости, изношенным недавней панической атакой и молчанием. Он не сказал «здравствуйте». Не извинился за беспокойство. Он выложил на стол два факта, как две детали от незнакомого механизма. – Та книга… «Эксплуатация реальности». И тот спиннер.»

Он сделал паузу, вбирая воздух, глядя прямо на ее профиль.

«Что это было?»

Вопрос повис в воздухе между полками, резкий, голый, лишенный всего, кроме жажды понимания. Он не спрашивал «кто вы?» или «что это значит?». Он спрашивал о природе феномена. Так, как спросил бы инженер, увидев устройство, нарушающее известные ему законы физики.

Прямота была его новой, хрупкой и единственной тактикой. У него не осталось сил на игры. Только на поиск ответов.

6.2: Объяснение метафорами

Подзаголовок: Архитектура сознания

Алиса медленно закрыла книгу и положила ее обратно на полку. Движение было неспешным, будто у нее было все время в мире. Потом она повернулась к нему всем телом. Ее темные глаза, лишенные сейчас насмешки или вызова, спокойно скользнули по его лицу. Они зафиксировали все: тени под глазами, новые морщины у рта, следы внутренней бури. Но также они увидели ту самую искру – хрупкую, но упрямую решимость, которая привела его сюда.

Она кивнула, не в ответ на его вопрос, а как будто подтверждая его право его задать.

«Представь, что твой разум – это дом», – начала она. Голос у нее был ровный, почти монотонный, но в нем была странная, гипнотическая ясность. Никаких вступлений. Никаких «это сложно объяснить». Она говорила, как объясняла бы устройство двигателя.

«В детстве в нем было много комнат. Огромное, запутанное поместье. Была комната для игр – там пол был усыпан игрушками и вечными „почему?“. Комната для слез – там можно было реветь в голос, и никто не говорил „возьми себя в руки“. Комната для безумных идей – там летали драконы, а луна была из сыра. Комната тишины. Комната гнева. Все они были открыты. Двери скрипели, но не запирались.»

Она сделала небольшую паузу, давая ему визуализировать.

«Потом пришли взрослые. Родители, учителя, социум. Они смотрели на этот дом и хмурились. Они говорили: „Эта комната опасна – ты можешь упасть и разбиться. Эта – стыдна, там слишком шумно и неловко. А эта – совершенно непрактична, драконы не платят за квартиру“. И они начали закрывать комнаты. Сначала на щеколду. Потом на крепкий замок. Стены между некоторыми сносили, создавая одно большое, скучное, „функциональное“ пространство. „Гостиную для приема гостей“. „Кабинет для работы“. „Спальню для забвения“.»

Она посмотрела ему прямо в глаза, и ее взгляд стал пронзительным.

«Система, которую ты чувствуешь, которую сканируешь в городе, в офисе, в самом себе… это не что-то пришлое извне. Это просто коллекция этих замков. Привычка. Удобная, безопасная, смертельная привычка жить в трех комнатах из ста, делая вид, что остальных не существует.»

Алиса слегка наклонила голову.

«Ключ – это не отмычка. Не новый код доступа, который нужно взломать. Ключ – это воспоминание. Чистое, без искажений, воспоминание о том, какой была комната ДО того, как дверь захлопнули. Как в ней пахло. Какой в ней был свет. Что ты чувствовал, находясь там. Вспомни это – и замок станет… призрачным. Он просто перестанет иметь значение.»

Она говорила о запертых комнатах и призрачных замках так же просто, как о погоде. И в этой простоте была чудовищная, освобождающая сила. Она не предлагала ему бороться с системой. Она предлагала ему вспомнить, что было до нее.

6.3: Теория Внутреннего Ребёнка как кода

Подзаголовок: Декомпиляция личности

Пока она говорила, его ум, несмотря на всю усталость и потрясение, уже работал. Он автоматически переводил ее метафоры в ментальные схемы, строил диаграммы связей:

– Дом = Психика (система).

– Комнаты = Подпрограммы/аспекты личности (игра, эмоции, творчество).

– Замки = Блокировки (травмы, социальные запреты, интроекты).

– Ключ-воспоминание = Аутентификация для доступа к заблокированным модулям.

Логика выстраивалась, но упиралась в знакомый термин из сомнительных, на его взгляд, источников. Он произнес его с легкой гримасой скептика, ищущего точность:

«Вы говорите о… Внутреннем Ребёнке? – Он сделал микроскопическую паузу. – Это звучит… ненаучно. Слишком просто.»

Алиса мягко покачала головой, как учитель, слышащий распространенное заблуждение.

«Нет. Не совсем. «Внутренний Ребёнок» – это ярлык, который навешивают люди, боящиеся термина «исходный код». – Она говорила уверенно, ее слова обретали жесткость и точность. – Речь идет о доступе к тому состоянию сознания, которое существовало ДО инсталляции основной операционной системы под названием «Взрослый». Эта ОС не лучше и не глупее. Она иначе запрограммирована.»

Она перевела взгляд на полки с книгами, словую ища там наглядный пример.

«Детское состояние мыслит не бинарными оппозициями системы: «выгодно/невыгодно», «опасно/безопасно», «принято/непринято». Его базовые операторы другие: «интересно/скучно», «правда/ложь», «хочу/не хочу», «больно/приятно». Это язык чистой причинности и любопытства, без наложенной логики последствий и социального одобрения.»

Лев слушал, и все в нем замерло. Это было не туманное эзотерическое учение. Это было техническое описание.

«Матрица, система, – продолжала Алиса, возвращая к нему свой острый взгляд, – строится поверх этого кода. Она пишется на базовых, примитивных программах: страх (наказание, отвержение), долг (обязанность, вина), конформизм (принадлежность, одобрение). Эти программы эффективны. Они позволяют выживать в социуме. Но они – надстройка. Они не стирают исходный код. Они его маскируют, блокируют, перенаправляют его вычислительную мощность на свои задачи.»

Она сделала шаг ближе, и ее голос стал тише, но от этого еще весомее.

«Доступ к исходному коду – к тому самому «ребенку» – не делает тебя инфантильным. Он дает тебе права администратора. Возможность не разрушить систему «Взрослый» – она все еще нужна, чтобы платить налоги и не переходить дорогу на красный. Но возможность переписать ее критические, саморазрушительные модули. Страх ошибки можно дополнить модулем «любопытство к результату». Долг – модулем «интерес к процессу». Ты не ломаешь компьютер. Ты просто получаешь root-доступ к своей собственной прошивке.»

В голове Льва что-то щелкнуло. Все разрозненные наблюдения – глитчи, нарушавшие логику, зависть к детской игре, паническая атака и последующее успокоение – встали на свои места в этой новой парадигме. Это не был хаос. Это была архитектура. Аномалии были не ошибками рендеринга, а проявлениями заблокированного, но живого исходного кода, прорывающегося сквозь шум системы.

Теория обрела для него стройность не психолога, а системного архитектора, впервые увидевшего полную схему сети, в которой работал. И обнаружившего, что у него в руках есть пароль к панели управления.

6.4: Согласие на «Нулевой урок»

Подзаголовок: Принятие приглашения в консоль

Молчание Льва было густым, насыщенным внутренней работой. Он не просто слушал – он компилировал. Его аналитический ум, алчущий структуры, нашел ее в холодной, четкой логике Алисы. Это не была мистика или расплывчатая эзотерика. Это была рабочая модель психики. И она идеально объясняла наблюдаемые феномены: глитчи были утечками данных из заблокированных модулей. Детская игра – работой исходного кода в его естественной среде. Его собственная паническая атака – критическим сбоем программы «страх», пытающейся подавить попытку несанкционированного доступа.

Модель была принята. Оставался практический вопрос.

«И как получить этот доступ?» – спросил он. Голос был тихим, но твердым. Вопрос инженера, принявшего концепцию и запрашивающего инструментарий.

Алиса не улыбнулась. Она кивнула, как коллега, подтверждающая, что разговор переходит в практическую плоскость.

«Через практику, – сказала она просто. – Через определенные… протоколы. Их можно назвать ритуалами, техниками, упражнениями. Самые базовые похожи на направленный самогипноз или глубинную медитацию с четкой структурой. Но любая сложная система требует точки входа.»

Она смотрела на него, оценивая его готовность.

«Поэтому начинаем мы всегда с одного: с создания безопасной точки входа. Мы называем это «Безопасным Местом». Не локацией в мире, а состоянием в психике. Платформой, с которой можно делать запросы к заблокированным разделам, не вызывая немедленного срабатывания антивируса страха.»

Она сделала небольшую паузу, давая ему осознать масштаб простого, казалось бы, термина.

«Если хочешь, я могу показать тебе нулевой урок. Без обязательств. Просто демонстрация интерфейса.»

Лев перевел взгляд с ее спокойного лица на свои собственные руки. Они лежали вдоль тела, ладони слегка раскрыты. Они не дрожали. В них не было напряжения последних дней. Была лишь легкая, почти невесомая готовность.

Он поднял глаза на Алису. В ее взгляде не было давления, только предложение. Путь был описан не как магический, а как технический. Он уже сделал первый шаг, успокоив того, кого боялся. Теперь ему предлагали инструмент, чтобы сделать следующий.

Решение пришло не из головы. Оно всплыло из той самой тишины, что наступила после бури в кабинке. Из глухой, неутолимой внутренней потребности – узнать. Узнать, кого он успокаивал. Узнать, что это за «комнаты» и как в них вернуться.

Он не взвешивал риски. Не строил прогнозов. Он просто почувствовал, как внутри что-то защелкивается, как сцепляются два модуля, долгое время работавшие вразнобой.

«Да, – сказал Лев. Одно короткое слово. – Хочу.»

Оно прозвучало не героически, не с вызовом. Оно прозвучало с глубоким, почти физическим облегчением. Как у заблудившегося в лесу, который наконец-то находит на дереве первую, четкую метку, подтверждающую, что тропа – не плод его воображения, что она ведет куда-то, и он не один.

Приглашение было принято. Нулевой урок назначен. Дверь в панель администратора приоткрылась.

Глава 7: Урок 0: Безопасное место

7.1: Инструктаж и поиск образа

Подзаголовок: Инициализация протокола «Убежище»

Алиса повела его не к выходу, а вглубь лабиринта книжных стеллажей, к узкой винтовой лестнице, ведущей на верхний этаж. Здесь располагался читальный зал. Не популярное место: несколько столов под старомодными зелеными лампами, глухая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и мерным гулом климат-контроля. Она выбрала самый дальний угол, заставленный фолиантами по древней истории. Свет лампы падал мягким, теплым кругом на полированную древесину стола.

«Здесь, – просто сказала Алиса, указывая на стул. Ее движения стали еще более экономичными, точными, как у хирурга, готовящего инструмент.»

Лев сел, чувствуя странный контраст между казенной обстановкой и интимностью момента. Алиса села напротив, но не прямо, а чуть сбоку, чтобы не создавать давления прямого визуального контакта.

«Первый протокол, – начала она, ее голос опустился до ровного, почти монотонного шепота, который все равно был слышен в гробовой тишине зала. – Его цель – создать в твоей оперативной памяти устойчивый, непоколебимый файл. Точку отсчета. Мы называем это «Безопасным Местом».»

Она положила руки на стол ладонями вниз, зафиксировав его внимание на своем спокойствии.

«Тебе нужно найти в архивах долговременной памяти место. Конкретную локацию из детства. Критерий один: там ты должен был чувствовать себя в абсолютной безопасности. Не обязательно счастливо или весело. Именно безопасно. Защищенно. Как если бы вокруг этого места существовал непроницаемый барьер, через который мир с его угрозами, требованиями и болью не мог до тебя добраться. Это твоя личная крепость. Понимаешь?»

Лев кивнул. Задание было предельно ясным. Сложность – в исполнении.

«Закрой глаза, – мягко скомандовала Алиса. – И не ищи глазами. Ищи телом. Памятью кожи. Слухом. Обонянием.»

Лев подчинился. Веки опустились, отсекая мягкий свет лампы. Внешний мир приглушился. Остался только ее голос и внутренняя темнота.

*Начало сканирования. Глубина поиска: 6-12 лет.*

Он методично, как просматривая каталоги поврежденного жесткого диска, стал перебирать «папки» воспоминаний.

– «Детская_комната_город». Доступ открыт. Визуальный ряд: стол, кровать, плакаты. Но сразу же всплывают метаданные: «ссора_родителей_за_стеной.wav», «чувство_вины_за_двойку.dat», «ожидание_прихода_отца_с_работы.jitters». Безопасности нет. Только предчувствие бури. ОТКЛОНЕНО.

– «Школьный_класс». Яркий свет из окон, запах мела. Но сопровождающие данные: «страх_у_доски.avi», «насмешки_одноклассников.mp3», «давление_времени_на_контрольной.timer». Территория постоянной оценки. ОТКЛОНЕНО.

– «Двор_многоэтажки». Асфальт, качели. Данные: «конфликт_за_качели.log», «боязнь_старших_мальчишек.alert», «ощущение_не_своей_среды.disconnect». Нет барьера. Уязвимость. ОТКЛОНЕНО.

Раз за разом он натыкался на файлы, помеченные тегами тревоги, стыда, страха. Казалось, такого места не существовало. Может, он его выдумал? Может, его никогда и не было?

И тогда, когда он уже готов был открыть глаза и признать поражение, его внутренний поисковик, уйдя глубже, в более ранние, почти стертые слои, наткнулся на скрытую директорию.

Его дыхание едва заметно изменилось. Алиса, наблюдающая за малейшими изменениями его мимики, заметила это, но ничего не сказала.

Это была не картинка. Сначала это был запах. Сладковато-горький, пыльный, с нотками сухого дерева, старой шерсти и… сушеных яблок. Запах, от которого щекотало в носу.

Потом – тактильные ощущения. Шершавость некрашеных досок под босыми пятками. Прохлада, царящая даже в летний зной. Легкий слой теплой пыли на кончиках пальцев, когда ведешь ими по балке.

Затем – звук. Не тишина, а плотный, бархатный гул. Далекий, приглушенный голос бабушки из-за толстых перекрытий. Монотонное жужжание мухи, бьющейся о запыленное слуховое окно. Скрип старых стропил над головой, будто дом тихо вздыхал.

И только потом проявился образ, как проступающая на фотобумаге картинка.

Чердак. Дом бабушки в деревне. Он поднимался туда по почти вертикальной, скрипучей лестнице, отодвигая тяжелый люк. Это было запрещено – опасно. Но в этом запрете и была магия. Это было его тайное королевство.

Там не было игрушек. Там были сундуки с покореженным временем вещами, связки желтых газет, засохшие веники. Но там, в углу, под самым коньком крыши, где падали лучи света сквозь щели в кровле, образуя в пыли dancing motes, он чувствовал это.

Абсолютную безопасность.

Мир – его требования, суета, непонятные взрослые правила – оставался где-то внизу, за слоем досок, штукатурки и бабушкиных забот. Сюда никто не приходил. Его не могли найти. Не могли спросить, почему он молчит. Не могли заставить улыбаться гостям. Он был один. И в этом одиночестве не было тоски. Была целостность. Он принадлежал только этому пыльному лучу света, этому тихому скрипу и своему собственному дыханию.

«Нашел?» – тихо спросил голос Алисы, словно доносящийся из того, другого мира.

Лев, не открывая глаз, кивнул. Едва заметно. Губы его были сжаты, но все лицо, до этого бывшее маской напряжения, внезапно разгладилось. На смену концентрации пришло глубокое, умиротворенное узнавание.

Он нашел не воспоминание. Он нашел убежище.

7.2: Детализация сенсорной памяти

Подзаголовок: Рендеринг воспоминания в 4D

«Хорошо, – прозвучал голос Алисы. Он был близко, но словно обернут в вату, не нарушая границ его погружения. Она угадала сдвиг в его позе, расслабление челюсти, едва заметное движение век – незначительные сигналы, говорящие о найденном якоре. – Не рассказывай мне. Опиши это себе. Внутри. Но не словами из каталога. Не «видел стол». А так: «Дерево стола было шершавым, с сучками, которые хотелось обвести пальцем. Оно пахло старым домом, пылью и тёплым воском». Войди в детали. Глубоко. Загрузи сенсорный пакет полностью. Свет. Звуки. Запахи. Температуру воздуха. Ощущения на коже.»

Ее инструкции были четкими, как команды для погружения в симуляцию. Лев, не открывая глаз, позволил найденному образу раскрыться, как бутон. Он перестал просто вспоминать. Он начал переживать.

Зрение:

Темнота под веками окрасилась в мягкие, пыльные оттенки охры и золота. Это были не просто картинки. Это был свет. Полуденные лучи, пробивающиеся сквозь щели в тёсовой кровле и забитое полупрозрачной пленкой пыли слуховое окно. Они не освещали, а материализовывали пространство. Каждый луч был плотным, осязаемым столбом, в котором танцевали мириады мельчайших пылинок – золотая метель, застывшая в вечном, медленном падении. Свет лежал на старых сундуках с выпуклыми боками, на связках газет, перетянутых бечевкой, выделяя каждую шероховатость, каждую прожилку на древесине стропил.

Слух:

Тишина чердака не была абсолютной. Она была гулкой и бархатной. Как если бы весь дом был огромным, теплым существом, и он сидел у него под черепом. Из-под пола, сквозь толстый слой досок и утеплителя из сухих листьев, доносились приглушенные, превращенные в абстракцию звуки жизни внизу: далекий, ритмичный стук ножа о разделочную доску, обрывок радио, голос бабушки, обращенный к кому-то невидимому. Это не нарушало покой, а лишь подчеркивало его. Снаружи, за тонкой стеной из досок, слышался размеренный, убаюкивающий скрип старой сосны, раскачивающейся на ветру. И гулкое, утробное кудахтанье кур из -под навеса во дворе. Звуки были не резкими, а размытыми, акварельными, частью общей симфонии летнего покоя.

Обоняние:

Воздух. Он был густым, насыщенным, его можно было почти пробовать.

– Основная нота: Сладковато-горькая пыль веков. Не городская грязь, а мелкая, почти благородная пыль от рассыпающейся древесины, старых книг и шерсти.

– Верхние ноты: Сено. Сухое, душистое, с оттенками засохших луговых цветов. Оно просачивалось сквозь щели в полу из сеновала, расположенного прямо под чердаком.

– Средние ноты: Дерево, прогретое солнцем. Смолистый аромат сосновых стропил смешивался с более глухим, теплым запахом старых дубовых досок пола.

– Акцент: Сушёные яблоки. Лёгкий, пряно-сладкий шлейф, исходивший от приоткрытого сундука в углу, где бабушка хранила свои зимние припасы. Этот запах был для него синонимом тихого счастья.

Тактильность:

– Ноги: Босые пятки ощущали шершавость некрашеных половиц. Не ровную, а живую, с сучками, с легкой волнистостью от времени. Дерево было прохладным в тени и излучало сухое, ласковое тепло там, куда падали солнечные блики.

– Кожа всего тела: Воздух был неподвижным и тёплым, как парное молоко. Он обволакивал, но не давил. Иногда, из щели у конька, пробивался тонкий, почти неосязаемый поток прохлады, несущий с собой запах нагретой черепицы.

– Руки: Он вспомнил, как проводил пальцами по грубой, колючей поверхности соломенного половичка, на котором любил лежать. Каждая соломинка была отдельной, упругой. Рядом лежал клубок шершавой бечевки, от которой на подушечках пальцев оставалось приятное, пощипывающее ощущение.

Вкус (послевкусие):

На языке, сам собой, возникал привкус сладости от задержанного дыхания и едва уловимый, воображаемый вкус тех самых сушеных яблочных долек – концентрированного лета.

Лев сидел, полностью погруженный в этот сенсорный поток. Его чердак был не картинкой в рамке. Это был полный, живой мир. Мир, выстроенный не из смыслов, а из чистых, незамутненных ощущений. Мир, где он был не наблюдателем, а частью ткани реальности. Безопасность этого места заключалась не в стенах, а в этой совершенной, самоценной полноте существования. Здесь ему не нужно было быть кем-то. Достаточно было просто быть – мальчиком на теплом полу, в золотой пыли, под скрип сосны и запах яблок.

7.3: Практика удержания и помехи

Подзаголовок: Борьба с внутренним фаерволом

«Теперь просто побудь там, – прозвучал следующий этап инструкции. Голос Алисы был спокоен, как голос гида в тихом храме. – Не старайся что-то делать. Не анализируй. Не вспоминай дальше. Просто будешь тем мальчиком на этом чердаке. Позволь сенсорному пакету стать твоей единственной реальностью на эти несколько минут.»

Лев кивнул, все еще с закрытыми глазами. Образ был так ярок, так реален… Сначала.

Первые десять секунд были волшебными. Пыльные золотые столбы света, тепло дерева под босыми пятками, густая, сладкая тишина, нарушаемая лишь скрипом сосны. Он почти физически чувствовал, как его взрослое, зажатое тело растворяется в позе того расслабленного ребенка, лежащего на соломенном половичке.

Но затем, из темных углов его собственного сознания, начали выползать непрошеные процессы.

Мысль 001 (Критика реальности): «Что подумают люди, если увидят нас тут? Два взрослых человека сидят с закрытыми глазами в углу. Это выглядит странно. Глупо.»

Образ чердака дрогнул. Золотой свет померк, будто кто-то притушил диммер.

Мысль 002 (Проект «Работа»): «Завтра нужно сдавать тот отчет по бекапам. А я даже не начал. Гордеев будет рвать и метать. Карьера летит под откос, а я тут в пыли валяюсь.»

Напряжение вернулось в плечи, сжало челюсть. Запах сена и яблок был вытеснен призрачным запахом офисного кофе и страха.

*Мысль 003 (Мета-анализ):* «Это вообще работает? Какая-то ерунда. Самовнушение. Я трачу время на детские игры, вместо того чтобы решать реальные проблемы. Надо открывать глаза и идти.»

Чердак рассыпался, как карточный домик. Перед внутренним взором осталась только пустота, залитая тревожным свечением его же собственных навязчивых мыслей.

Лев резко открыл глаза. Дыхание его сбилось. Он смотрел на Алису с раздражением и досадой человека, потерпевшего неудачу в простом, казалось бы, деле.

«Не получается, – выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло. – Мешают мысли. Они лезут и все ломают.»

Алиса не выглядела разочарованной. Напротив, в уголках ее глаз собрались легкие лучики – не смех, а понимание. Она кивнула, как будто он только что сообщил ей, что вода мокрая.

«Они и будут мешать, – сказала она просто. – Это не просто мысли. Это агенты. Внутренние стражи. Автоматические процессы твоего же разума, чья единственная задача – охранять статус-кво. Не давать тебе сойти с проторенной дороги в рутине и страхе. Они видят, что ты пытаешься получить доступ к закрытому сектору, и поднимают тревогу.»

Она сделала паузу, дав ему осознать метафору.

«Самая большая ошибка новичка – пытаться с ними бороться. Выключать силой. Это все равно что кричать на сигнализацию: она только громче завоет. Ты не можешь удалить эти процессы. Но ты можешь изменить свое отношение к ним.»

Она мягко указала пальцем на его лоб, затем на сердце.

«В следующий раз, когда заметишь, что мысль утащила тебя из чердака в офис, или в будущее, или в оценку происходящего… не ругай себя. Не раздражайся. Просто отметь про себя: «Ага. Агент работы забеспокоился». Или: «Агент социального контроля активировался». И затем, без усилия, без насилия, просто верни фокус восприятия обратно. К теплу дерева под ногами. К танцующей пыли в луче света. К запаху сена. Как будто ты смотришь кино, отвлекся на сообщение в телефоне, а потом просто снова поднимаешь взгляд на экран. Без драмы.»

Лев слушал, и раздражение начало медленно таять, сменяясь новым видом сосредоточенности. Это был не провал. Это был процесс обучения. Как отладка скрипта, в котором постоянно всплывают одни и те же ошибки.

Он закрыл глаза снова. На этот раз – не с желанием сбежать в идиллию, а с намерением практиковаться.

Образ чердака собрался быстрее. Он снова почувствовал прохладу половиц.

И почти сразу – мысленный щелчок: «А правильно ли я всё делаю? Может, надо дышать как-то по-особому?»

Раньше он бы зациклился на этом, начал бы искать «правильную» технику дыхания, потеряв все остальное. Теперь он мысленно, почти беззвучно, произнес: «Агент перфекционизма.» И позволил дыханию быть таким, какое оно есть – немного неровным. А внимание мягко, как перышко, вернул к ощущению соломинок половичка под воображаемой ладонью.