Пока нету

Это не истерика. Это решение.

Я включаю её голосовое ещё раз. Не потому что мне больно — потому что я запоминаю каждое слово.

Интонацию.

Паузы.

Момент, где она почти задыхается.

Он замахнулся.

Вот тут я закрываю глаза.

Не потому что страшно. А потому что если я сейчас представлю это слишком чётко — я поеду и закончу всё прямо сегодня. А это будет неправильно.

— Ты не виновата… — повторяю я тихо, уже для себя. — Ты ни в чём, блядь, не виновата.

Я отправляю ей голосовое.

Короткое.

Контролируемое.

Потому что если она услышит всё, что сейчас у меня в голове, она испугается. А я не хочу, чтобы она боялась меня. Я хочу, чтобы она чувствовала себя в безопасности.

Сообщение доставлено.

Прослушано.

Хорошо.

Теперь — другое.

Я кладу телефон на стол. Медленно. Подхожу к окну. Смотрю на город. На машины. На людей, которые даже не догадываются, что один конкретный мужчина только что подписал себе приговор.

— Стивен, — произношу я вслух. — Ты сделал одну ошибку. Ты перепутал.

Я разворачиваюсь, беру второй телефон. Тот, который не для неё. Номер набирается на автомате.

— Говори, — отвечает голос.

— Найди мне Стивена. Прямо сейчас.

— Нино, — слышу осторожно. — Ты же понимаешь, что это…

— Я сказал найди, — перебиваю я. — Не трогай. Не пугай. Просто скажи, где он. Я хочу знать, где он дышит.

Пауза.

— Он в городе. В дешёвом мотеле. Восточная часть.

Я усмехаюсь. Криво.

— Как символично.

Выдыхаю.

Связь обрывается.

Я снова беру телефон. Открываю её диалог. Смотрю на имя.

Валери.

— Ты думаешь, я не выдержу, — говорю я пустоте. — Думаешь, я снова уйду. Что я испугаюсь системы, людей, грязи.

Я смеюсь. Тихо. Без радости.

— Я уже оттуда выходил, малышка. И знаешь, что самое страшное?

Я сжимаю челюсть.

— Теперь мне есть, за кого туда вернуться.

Сердце бьётся ровно. Чётко.

Злость никуда не делась.

Но теперь у неё есть форма. Направление. Цель.

Я пишу ей короткое сообщение. Без объяснений.

«Я рядом. Всегда».

Отправляю.

И только после этого позволяю себе прошептать:

— Никто. Никогда. Больше. Не посмеет. Трогать. Тебя. И если ради этого мне снова придётся стать тем, кем я был — пусть.

Я нахожу его быстро. Такие, как Стивен, всегда думают, что их никто не ищет. Они шумные, ленивые и самоуверенные. Им кажется, что мир — это бесплатный бар, а чужие границы — рекомендация, а не закон.

Мотель пахнет плесенью, дешевым алкоголем и страхом. Последнее — особенно.

Он выходит покурить. В спортивных штанах, мятой куртке, с этой своей ухмылкой — наполовину наглой, наполовину просящей. Я не прячусь. Мне не нужно.

— О, — тянет он, заметив меня. — какая встреча. Деньги принёс всё-таки?

Я останавливаюсь в метре. Этого достаточно. Он чувствует — что-то не так. Но поздно.

— Нет, — отвечаю спокойно. — Я пришёл забрать кое-что своё.

— Смешно, — он фыркает. — У меня ничего твоего нет.

Я смотрю на него. Медленно. Как смотрят на вещь, срок годности которой вышел.

— Ты ошибаешься, — говорю я. — Ты тронул то, что мне принадлежит.

Он усмехается шире. И вот тут делает фатальную ошибку — думает, что может говорить.

— Ты про сестрёнку? — он хмыкает. — Да брось. Она сама по себе хрупкая. Таких даже бить не надо. Они сами ломаются.

Пауза.

— Я, кстати, даже не ударил. Хотя заслуживала. Но знаешь… её даже лень было трогать.

Мир сужается.

Я не помню, как делаю шаг. Не помню, как оказываюсь ближе. Помню только звук — глухой, когда моя рука врезается ему в горло и прижимает к стене.

Не удар. Хуже.

— Повтори, — говорю я тихо. Так тихо, что он наклоняется, чтобы услышать. — Повтори это ещё раз. Я хочу убедиться, что правильно понял.

Он хрипит. Пытается ухмыльнуться. Не выходит.

— Ты… псих, — выдавливает он. — Она… всё равно…

Вот тут я теряю контроль.

Внутри что‑то рвётся — как перетянутая струна. Вспышка ярости застилает глаза. Перед ними мелькают картинки: Валери, её дрожащие руки, слёзы на щеках, тот взгляд, когда она сказала: «Мне страшно».

«Он её обидел. Он посмел», — бьётся в голове.

Я не бью его в лицо. Вместо этого врезаю его об стену — резко, с силой, от которой штукатурка осыпается мне на плечи и на пол. Его затылок глухо ударяется о бетон.

— А-а-а! — вскрикивает он.

Я чувствую под пальцами его пульс — быстрый, испуганный. Его страх. И это только разжигает во мне огонь.

— Что ты сказал про неё? — шиплю я,наклоняясь ближе. Голос срывается на рык. — Повтори. Слово в слово, сука.

Он пытается что‑то сказать, но я вжимаю его сильнее в стену.

В ушах — гул.

Кровь стучит в висках, отдаваясь в кончиках пальцев. Ладони горят от напряжения. Я чувствую, как мышцы напряжены до предела — будто ещё секунда, и я просто… сломаюсь. Или сломаю его.

Образ Валери не останавливает меня. Наоборот— подстёгивает.

«Она не заслужила этого. Она никогда не заслуживала », — пульсирует в висках.

Её лицо, её голос, её страх — всё это превращается в топливо для ярости. Я больше не могу остановиться. Не хочу.

— Ты посмел, — цежу я сквозь зубы, — ты посмел сказать это про неё. Про ту, кто в сто раз лучше тебя. Про ту, кто даже в аду найдёт в себе силы пожалеть такого, как ты.

Его глаза широко раскрыты. В них — настоящий страх . Не игра. Не поза. Настоящий.

Я вижу, как он наконец понимает: я не шучу. Я не угрожаю. Я уже перешёл черту.

— Слушай. Меня. Внимательно, — шиплю я ему в ухо. — Ты сейчас стоишь на последнем сантиметре своей жалкой жизни. И если ты думаешь, что я из тех, кто угрожает — ты, блядь, не понял, кто перед тобой.

Он дрожит. Реально. Не показушно.

— Ты не мужчина, — продолжаю я. — Ты ублюдок. Ты можешь существовать только рядом с теми, кто слабее. Женщины. Родители. Те, у кого болит.

Я наклоняюсь ближе.

— Но знаешь, что ты сделал?

Он молчит.

— Ты полез к моей женщине.

Слово оседает между нами. Тяжёлое. Окончательное.

— Она тебя не звала, — продолжаю я. — Она тебя не просила. Но ты решил, что можешь прийти и плюнуть в неё, потому что внутри ты — пустота.

Я улыбаюсь. Медленно.

— И вот тут ты ошибся.

Он пытается что-то сказать. Я не даю.

— Ты больше не придёшь к ней. Никогда.

Я отпускаю горло и беру его за воротник.

— Ты не напишешь. Не позвонишь. Не посмотришь в её сторону. Потому что если она хоть раз почувствует твоё существование — я сделаю так, что ты будешь молиться, чтобы я тебя тогда ударил.

— Ты… не имеешь права… — сипит он.

Я смеюсь. Низко. Без веселья.

— Права? — повторяю чуть ли не смеясь. — Ты всё ещё думаешь, что это про права?

Я наклоняюсь так близко, что он чувствует моё дыхание.

— Это про последствия.

Я отталкиваю его. Он падает на колени.

Жалкий. Сломанный. Маленький.

— Передай Тайте, — бросаю я, отходя. — Если она сунется — будет следующий разговор.

Пауза.

— И поверь, я уже не буду таким вежливым.

Я ухожу, не оборачиваясь.

В машине руки дрожат. Не от страха. От адреналина.

Я бью ладонью по рулю.

— Блядство… — выдыхаю.

И только потом понимаю главное.

Я только что сделал то, что обещал себе никогда больше не делать.

Я защитил.

Но ради неё я бы сделал это снова.

А значит — всё. Назад дороги нет.

И я уверен, что это не осталось незамеченным в системе.

Игра начинается.

Глава 30. Третье лицо «Ход Сэра»

Он слушает голосовое один раз.

Этого достаточно.

Комната не тёмная — она мертвая. Здесь нет уюта, нет тепла, нет жизни. Только техника и власть.

«…он замахнулся…»

Файл обрывается.

Сэр не шевелится.

Проходит секунда. Две. Три.

— Перемотай, — говорит он.

Голос ровный. Слишком ровный.

Помощник повинуется. Запись возвращается на несколько секунд назад.

«…он замахнулся…»

— Стоп.

Сэр медленно поднимается из кресла.

Не резко.

Не в ярости.

А так, как поднимаются люди, которые уже приняли решение.

— Я, — произносит он тихо, — не позволяю трогать женщин.

Он делает шаг вперёд.

— Ни руками. Ни угрозами. Ни страхом.

Пауза.

— Даже если они должны мне всё.

Никто не дышит.

— Кто дал команду Стивену перейти грань?

Молчание.

Сэр усмехается.

Без юмора.

— Значит, никто. — Кивает сам себе. — Значит, вы решили, что можете думать за меня.

Он поворачивается к охране.

— Приведи всех. Сейчас.

Через минуту в комнате уже пятеро. Они стоят неровно. Кто-то смотрит в пол. Кто-то пытается держать лицо.

Сэр медленно проходит вдоль них.

Как по витрине.

— Вы знаете, — говорит он спокойно, — почему женщины в моих делах — табу?

Никто не отвечает.

— Потому что насилие — это слабость. Потому что мужчина, который замахивается на женщину, — не боец. Он — гниль.

Он останавливается напротив одного. Того, кто курировал «семейное давление».

— Ты.

Тот вздрагивает.

— Сэр, мы не планировали—

Удар.

Не кулаком.

Сэр вынимает пистолет и бьёт рукоятью по лицу. Хруст слышен отчётливо.

Мужчина падает.

— Я не спрашивал, — говорит Сэр. — Я констатировал.

Он смотрит на остальных.

— Встать.

Двое помогают упавшему подняться. Тот шатается. Лицо в крови.

— Вы забыли, — продолжает Сэр, — что страх — это инструмент, а не развлечение. И что я решаю, кого пугать и как.

Он кивает охране.

— Заберите его.

— Сэр… — сипло выдавливает тот.

Сэр наклоняется к нему.

— Ты ещё жив только потому, что она — жива. Но это ненадолго.

Мужчину уводят.

Сэр выпрямляется.

— Остальные.

Он смотрит на них по очереди.

— Если хоть один из вас ещё раз перепутает давление с насилием…

Он делает паузу.

— Я начну ломать ваши семьи. Не вас. Их. Я переступлю через правила семьи и сделаю это лично, на ваших, сука, глазах.

Тишина становится удушающей.

— Стивена убрать с поля. — жёстко. — Без побоев. Без угроз. Он мне нужен целым. И если я узнаю, что кто-то из вас подошёл к ней ближе, чем я разрешил…

Он кладёт пистолет на стол.

— Вы умрёте медленно. И никто не будет считать это ошибкой.

Он возвращается к столу. Берёт планшет.