Между нами пропасть

— Папка «А» на полу, — тут же раздаётся его голос, ровный, без единой нотки упрёка. — Поздравляю. Ты только что увеличила свой долг примерно на… две тысячи. За порчу имущества. Продолжай в том же духе — скоро будешь должна мне свою следующую жизнь. А она, я смотрю, у тебя небогатая.

Я замираю с полуподнятой следующей папкой. В горле пересыхает. Две тысячи? За хруст картона? Я осторожно, будто это бомба, кладу папку на ковёр. Ненависть закипает где-то в районе желудка, горькая и беспомощная.

— Теперь я понимаю, почему тут такой бардак. Все секретарши явно сбегали, не вынеся такие пытки. — шиплю я, начиная копаться в груде бумаг. — Твое умение вынести мозг и заколебать — поразительно.

— Спасибо за высокую оценку, — он отпивает кофе, отзываясь с невозмутимым лицом. — Моя работа — бизнес. А бизнес любит порядок. Создавай порядок, бунтарь.

Я погружаюсь в работу, огрызаясь про себя. Папка «Б» затерялась за «Ю». «В» перепутана с «Д». Цифры не соответствуют содержанию. Это не архив. Это хаос, облечённый в картон. И почему-то мне дико хочется этот хаос победить. Не для него. Для себя. Чтобы доказать этой горе в костюме, что я могу. Даже эту тупую работу.

Через час я уже не огрызаюсь. Я ползаю по полу, расставляя стопки, бормоча себе под нос: «Сорок пятая… где сорок шестая? А, вот ты где, стерва!» Я нашла систему. Мою систему. И это кайф — вставить последний пазл в мозаику беспорядка, который он создал.

Закусываю губу, рыская взглядом за утерянной папкой №47. Она должна быть здесь! И… да! Закатилась под низ шкафа. Я почти торжествующе вытаскиваю её, смахиваю паутину. Ставлю на идеальное место в идеальном ряду.

Готово. Я откидываюсь на пятках и смотрю на свою работу. Полки сияют строгой геометрией. Это… красиво. Глупо, но красиво. Чувство странное — пустота и гордость одновременно.

Я встаю, отряхиваюсь. Даже не смотрю в его сторону. Просто иду к двери. На пороге оборачиваюсь.

— Архив в порядке, ваше величество, — бросаю я самым саркастичным тоном, на какой способна. — Можете искать свою «Агату-2000» даже под наркозом.

Он не отвечает. Не поднимает головы, продолжая работать за ноутом. Тишина. Она громче любого смеха. Как будто мои два часа труда, моя маленькая победа над хаосом — вообще ничто. Пыль.

Я выхожу и хлопаю дверью. Сильнее, чем нужно. Иду на кухню, к холодильнику. Распахиваю его. Внутри светит холодный, пустой свет. Я хватаю бутылку воды.

— Отличная работа, Яна, — говорю я вслух пустой кухне, передразнивая его низкий, ровный голос. — Теперь ты заслужила минералку из моего личного запаса. Не расплескай.

Отвечаю сама себе своим голосом, злым и сдавленным:

— Да пошёл ты, урод. Со своим запасом.

Выпиваю половину бутылки залпом. Холод обжигает горло. Я стою, слушаю тишину. Из кабинета — ни звука. Он не оценил. Не заметил.

Я швыряю пустую бутылку в мусорное ведро. Не попадаю. Она с грохотом катится по кафелю. Я оставляю её там. Пусть валяется. Маленький островок моего бардака в его стерильном раю. Единственное, что я пока могу себе позволить.

Иду в свою комнату, но мыслями возвращаюсь к тем идеальным полкам. Я их победила. А его? Он даже не вступил в бой. Он просто отдал приказ. И это самое противное. Я сражалась с тенью. И даже не знаю, выиграла или проиграла.

Глава 6

Дверь за ней закрывается с отчётливым, но уже не таким яростным хлопком. Я откидываюсь в кресле, и впервые за долгое время в кабинете воцаряется не рабочая тишина, а размышление. Не о сделках. О ней.

Эта девчонка — как дикий котёнок, которого принесли в дом, думая, что это милый пушистик. А оказалось — лесной зверёк с острыми когтями и полным набором инстинктов для выживания. Она шипит, царапается, бросается на любую протянутую руку. Но сегодня, за эти два часа, я вижу кое-что ещё. Вижу, как её взгляд, полный ненависти, постепенно сменяется сосредоточенной, почти хищной внимательностью к задаче. Она не просто делает вид. Она втягивается. Включает мозг. Ищет систему там, где её нет, и находит. Свою.

И теперь чёрт возьми интересно. Интересно смотреть, удастся ли её приручить. Не сломать — сломать можно что угодно. А именно приручить. Оставить в ней этот дикий огонь, но направить его. Сделать из хаотичной угрозы — оружие. Свойское. Острое. Или… или она всё-таки найдёт способ разорвать мне глотку при первом же удобном случае? Оба варианта будоражат кровь куда сильнее, чем любая предсказуемая биржевая сводка.

Вечером, спускаясь вниз, я слышу музыку. Не тихий фоновый джаз, который я обычно включаю. Агрессивный, рваный ритм гитар, грохочущий бит. Звук идёт из гостиной, отдаваясь лёгкой вибрацией в стенах. Мой дом, моя тихая, стерильная крепость, издаёт посторонние звуки. И что поразительно — это не раздражает.

Я останавливаюсь в дверном проёме. Она стоит у панорамного окна, спиной ко мне, глядя в тёмную чащу сада. На ней те же моё худи и лосины. Она не слышит меня. Плечи, обычно напряжённые в готовности к бою, сейчас опущены. Расслаблены. В профиль, в свете одного торшера, она кажется невероятно хрупкой. Почти девочкой. Не «должницей». Не проблемой. Просто человеком.

Я поднимаю пульт и выключаю музыку. Тишина обрушивается внезапно и оглушительно.

Она вздрагивает всем телом, как от удара, и поворачивается. В глазах мелькает паника, быстро сменяющаяся привычной готовностью к обороне.

— В этом доме тишина после девяти, — говорю я спокойно, без упрёка. Констатирую факт.

Она переводит дыхание, оценивающе смотрит на меня.

— Я думала, ты в своём кабинете закопался, — бросает она, но в её тоне нет утренней ярости. Есть усталое раздражение. Как будто я отрываю её от чего-то важного.

— Правила для всех, — отвечаю я, делая шаг в комнату. — В том числе и для диких зверушек.

Она сверкает на меня глазами — да, искра ещё жива, — но не находит, что ответить. Молча проходит мимо. Нарочно, ясно видно, задевает моё плечо своим. Не сильно. Но достаточно. Ещё один маленький бунт.

От неё пахнет моим гелем для душа, свежим, с запахом кедра. Но под ним, сквозь него, пробивается что-то другое. Что-то тёплое, молодое, дерзкое. Её. Этот запах не вписывается в ароматизированную стерильность моего дома. Он врывается в неё, как она сама.

— Завтра в восемь вечера выезд, — бросаю я ей вдогонку, когда она уже на лестнице. — Оденься прилично.

Она останавливается, не оборачиваясь. Спина напрягается.

— А что, у тебя запланировано свидание с рабыней? — её голос звучит язвительно, нарочито грубо. Но в этой грубости слышится что-то другое. Любопытство? Ревность? Или просто проверка границ?

— Деловая встреча, — отвечаю я ровно. — И ты будешь при мне. В качестве живого напоминания о том, что даже самые безнадёжные активы можно привести в порядок.

Она что-то ворчит — явно нелестное — и скрывается наверху. Её шаги затихают. Но ощущение её присутствия, этого странного, взвинченного энергетического поля, которое она теперь за собой оставляет, — остается.

Я остаюсь один в гостиной. Тишина снова здесь. Но она уже не прежняя. Она наполнена. Отголоском той дурацкой музыки. Следом её запаха в воздухе. Смутным гулом жизни, которая, против всех правил, проникла внутрь. Это раздражает. Это тревожит. Но, чёрт побери, это и есть то самое «живое», чего здесь не хватало последние годы.

Я подхожу к барной стойке. Наливаю пойло в тяжёлый бокал. Поднимаю его к тёмному пролёту лестницы, где она только что исчезла.

— За войну, Должница, — тихо произношу в почтительную тишину.

Делаю глоток. Огонь растекается по горлу тёплой волной. Но он — ничто по сравнению с тем холодным, ясным, предвкушающим огнём, что разгорается где-то глубоко в груди. Это азарт. Охотничий азарт.

Война объявлена. Правила заданы. Противник — непредсказуем, дерзок и до смешного серьёзен в своей ненависти. И я намерен получить от этой войны настоящее удовольствие. Потому что впервые за долгие годы я не просто существую. Я чувствую. Каждый её взгляд, каждое колкое слово, каждый нарочитый хлопок дверью. Это — жизнь. Пусть и в таком, извращённом, опасном её проявлении. Но какая разница? Главное, что она больше не серая. Она — в цвете. Яростном, огненном. Её цвете.