Чужой амулет

Александр Ваймугин

Чужой амулет

Вахта Памяти подходила к концу. Позади горы перелопаченной вручную земли, разочарования от работы, проделанной впустую, в дни, когда на поверхность не подняты останки хотя бы одного солдата, коих в этих землях полегло великое множество. И неважно, свой, русский солдат, или немецкий, – перед Богом все едины. Но когда на поверхность извлекали истлевшие тела тех, кто в годы военного лихолетья жизней своих не щадили во имя спасения будущих поколений, души поисковиков переполняла гордость за свою работу, чувство удовлетворения от ощущения сопричастности к судьбам погибших и пропавших без вести героев, кости которых бережно уложены в гробы, ожидая своего часа, когда будут погребены с воинскими почестями спустя шестьдесят с лишним лет. Кто-то из родственников получит извещение с указанием места, где был обнаружен их отец, брат, дядя, дед и душа солдата, оплаканная, наконец-то успокоится. Когда на поверхность извлекали немногочисленные солдатские медальоны, их укладывали в отдельную коробку, чтобы потом с большими предосторожностями осмотреть находки, извлечь на свет Божий содержимое медальонов. Какое счастье испытывали поисковики, когда на скрученных бумажках отчётливо читались инициалы воина, номер части, полка! Содержимое тех медальонов, где было невозможно прочитать текст, осторожно укладывали обратно, чтобы потом передать на экспертизу. Попадались поисковикам и жетоны немецких солдат, их личные вещи, амулеты. Всё найденное ребята собирали в одну общую коробку, чтобы потом или похоронить вместе с останками немецких солдат, или передать найденное родственникам в Германию. Одно письмо, чудом отлично сохранившееся, пошло по рукам. Дошло оно до Алексея Уварова, из Архангельска, который учился на третьем курсе истфака Поморского Государственного. Отлично зная немецкий, он начал читать:

«Милая моя, дорогая Берта! Сорок третий новый год я встречаю вдалеке от тебя и своих любимых деток, Мариты и Курта, в этом ужасном месте, под Сталинградом. Русские бьются насмерть за каждую пядь земли, каждый метр сталинградской земли, будь она проклята, щедро полит кровью моих соотечественников. Всё смешалось, земля и небо, я не знаю, смогу ли уцелеть в этом аду. Сейчас, после стольких лишений, смертей, я начинаю сомневаться в правильности решений наших генералов. Поначалу я думал, что русских варваров легко победить, и шёл на войну, наивно полагая, что я, преподаватель Мюнхенского университета, являюсь носителем идей прогрессивного человечества, и в моих силах остановить русских недочеловеков, которые угрожают независимости Германии. Так нас учил фюрер. Русские проявили чудеса героизма, защищая свои земли (раньше я считал это фанатизмом). Даже дети, мальчишки и девчонки, как один, поднялись на борьбу с нами. Только сейчас я понял всю тщетность наших усилий победить этот народ. Этот народ невозможно победить! История многих битв с русскими ясно указывает на это. Наши руководители, начавшие войну с русскими, недооценили их, не учли уроки истории. Сейчас, находясь в заснеженной России, с её ужасными морозами, в окружении, я начинаю понимать, что история войны с русскими – преступление против Германского народа со стороны нашего руководства, лично фюрера. Я пишу эти строки, боясь, что меня за это могут расстрелять как предателя. Но я не могу молчать, моя душа кричит от отчаяния, что, может статься, никогда не увижу ни тебя, моя любимая Берта, ни дорогих, горячо любимых деточек, Мариты и Курта. Передавай привет моим старикам! Храни вас Бог! С надеждой на невозможное – ваш муж и папа Вильгельм Кирх. Январь. 1943г.»

Алексей смолк и, отодвинув письмо, долго молчал, переживая в душе прочитанное. Молчали и другие, тесным кольцом окружившие стол. Спустя время, очнувшись от дум, Алексей поднял глаза на командира:

– Было ещё что-нибудь?

Николай Иванович пододвинул металлический ящик. Порывшись в нём, Алексей извлёк наружу листок с гербовой печатью и, пробежав глазами по тексту, произнёс:

– Это приказ на Вильгельма Кирха от военного трибунала. Его расстреляли свои!

Аккуратно положив бумагу поверх письма немца, Алексей извлёк из ящика свёрток. На стол посыпались немецкие марки, письма, какая-то вещь, видимо, амулет. Просмотрев содержимое свёртка, Алексей произнёс:

– Это вещи Вильгельма, письма его жены, детские рисунки.

Подержав в руках предмет, похожий на амулет, Алексей, вздохнув, сказал:

– Это амулет, подаренный, по всей видимости, женой при расставании.

Один из поисковиков, Александр Катин, с Урала, взяв амулет, повертев его в руках, повесил себе на шею.

– Не надо бы тебе этого делать, – хмурясь, заметил Николай Иванович. – Нехорошо это. Я скажу тебе, что это принесёт тебе несчастья. Был случай…

– Всё то предрассудки, Иваныч, – уверенно заявил Катин, но амулет с шеи всё-таки снял и спрятал в нагрудный карман ветровки.

– На память. Это всего лишь безделушка, не более.

Внезапно начался настоящий ливень. Схватив письма и железный ящик со стола, Алексей Уваров бросился в палатку. Прикрываясь кто чем, остальные последовали его примеру.

– Вот это чешет! – выглядывая из палатки, воскликнул Александр Катин, наблюдая, как потоки дождя полощут доски стола. – Странно, дождя-то не предвещалось!

– Это звенья одной цепи – амулет, и то, что ты его на себя нацепил, – недовольно заметил командир. – Говорил тебе…

– Просто совпадение, Иваныч, – перебил его Катин, – так сказать, стечение обстоятельств. А ты уже формулу выводишь!

– Да ну тебя, балаболка! – отмахнулся Николай Иванович. – Хоть кол на голове теши!

Выглянув наружу, произнёс с досадой:

– Вся работа насмарку, весь раскоп зальёт. И насос, как назло, накрылся.

– Раскоп, Иваныч, на склоне, – отозвался Катин, – прокопаем канаву…

Спустя минут пять ветер стих. Выглянув наружу, Алексей Уваров воскликнул:

– Оба – на! Дождь-то кончился!

– Хоть стол помыло! – со смешком заметил Катин. – А то развели свинарник. Бог-то всё видит!

– Вот балабол! – покачав головой, сказал Николай Иванович, вылезая наружу.

– Пойду, раскоп посмотрю!

Вскоре он вернулся с удивлённым лицом.

– Сколь живу, такого не видал. Раскоп-то абсолютно сухой. Дождь узкой полосой прошёл. Просто сказка!

– Вот это да-а! – озадаченно произнёс Александр Катин, почесав затылок.

– Слышь, Санька, – сказал рядом стоявший Николай Попов, из Питера, – выбрось ты к чёрту тот амулет! Зачем он тебе?

– Нет его у меня, – Катин вывернул карманы ветровки, – я его потерял, когда уносил ноги от ливня.

Спустя время из раскопа подняли ещё пятерых бойцов, двое из них имели при себе медальоны.

– Ещё двоих из забвения извлекли, – с удовлетворением произнёс Николай Иванович, голос его дрогнул. Алексей глянул на него и увидел, как слеза скатилась по чёрной от загара щеке командира, и поспешно отвернулся. Останки осторожно сложили на брезент, ожидая, когда придёт разбитый вдрызг «уазик» с гробами.

Машина прибыла к вечеру. В салоне были размещены два гроба. Остальные четыре были увязаны сверху на багажнике, поперёк. Поисковики вытащили гробы из салона, стали отвязывать остальные четыре. Быстро смеркалось. Решено было укладывать останки утром. Наскоро перекусив, большинство ребят разошлись по палаткам. У костра остались только самые стойкие. Алексей Уваров принёс гитару и над поляной зазвучало:

Почему всё не так? Вроде всё как всегда.

То же небо – опять голубое,

Тот же лес, тот же воздух и та же вода,

Только он не вернулся из боя…

Ярко полыхало жаркое пламя костра, отбрасывая красноватые отблески на лица собравшихся в круг людей.

– Как всё-таки хорошо, что я решил съездить на Вахту Памяти. – Николай Попов подбросил хвороста в костёр. – Друг мой, Вася Никитин давно меня приглашал, да я всё отказывался. А этой зимой моего друга убили на остановке какие-то отморозки. Вася заступился за девушку. У него потом насчитали тридцать ножевых ранений, и только два смертельных. Вот я и решил в память о самом близком друге съездить на Вахту Памяти. И не жалею. Раньше я считал, что плохих людей больше, а здесь понял, что ошибался. И теперь вы все для меня самые дорогие близкие люди. Друзья Васи стали моими друзьями.

Глянув на небо, Николай тихонько произнёс:

– Какая луна яркая! Светло хоть иголки обирай! – Он глянул в сторону и, внезапно, поражённый увиденным, вскочил на ноги.

– Что это? – крикнул он, указывая пальцем в сторону.

Все повернули головы в сторону, куда указывал Николай, и в свете луны увидели группу людей, идущих в стороне. Поразило всех то обстоятельство, что бредущие люди просвечивали насквозь! Одна фигура направилась в сторону сгрудившихся около костра людей, ошалевших от увиденного. Подойдя к костру, тень протянула просвечивающие руки к костру.

– Хорошо! – как из-под земли прозвучал глухой с хрипотцой голос. Выпрямившись, тень протянула руку к Александру Катину:

– Слышь, друг, дай закурить!

Трясущимися руками Александр вытащил из пачки сигарету и, с трудом раскурив, протянул визитёру. Тот, взяв сигарету, со словами:

– Спасибо, друг. Бывайте, мужики! – пошёл в сторону ожидавшей его группы.

Из ближней палатки с диким воплем вырвался человек, за ним посыпались другие.

– Он вернулся! Он вернулся! А-а-а-а!..

Только с восходом солнца все решились вернуться к погасшему костру. Всё было на месте. Брошенная гитара сиротливо лежала на земле. При осмотре ребята не обнаружили никаких следов ночных визитёров. Николай Иванович полез в палатку и, спустя короткое время, появился, держа в руках блестевшую на солнце лезвием немецкую финку.

– Я же говорил вам, чтобы не брали с раскопов оружие! – гневно сверкая глазами, загремел Николай Иванович. – Вы за этим сюда приехали?!

Все растерянно смотрели на финку, брошенную рассерженным командиром на стол. Приблизившись, Алексей Уваров взволнованно воскликнул:

– Иваныч, а ведь эта финка того самого немца, Вильгельма Кирха, документы которого мы вчера обнаружили. Могу поклясться, финка эта оставалась там, в раскопе. Я её сунул в каску и прикопал. Не пойму, как она здесь оказалась, я уходил последний.

Взяв в руки финку, Алексей, напрягая глаза, попытался прочесть выгравированную мелким шрифтом надпись на ручке.

– Чёрт, нифига прочесть не могу, что тут написано – Уваров поднял голову:

– У кого-нибудь есть лупа?

– В нашем хозяйстве всё есть, были бы деньги! – со смешком отозвался Александр Катин, протягивая лупу.

– Спасибо, будем знать, – сверкнув зубами, ответил Уваров, и, взяв лупу, приблизив её к рукоятке финки, начал вслух читать:

– Моему другу, Вилли Кирху в знак дружбы от Вальтера Брандта, Силезия, май, 1942 год.

Вернув на стол финку, Алексей Уваров процедил:

– Нашли что дарить. Одно слово – фашисты!

– Что ночью случилось, когда вы все как тараканы полезли из палатки? Меня-то чуть с ума не свели. Заорали над ухом, не помню, как из палатки ноги унёс. – Николай Иванович оглядел собравшихся.

– Не знаю, как и сказать всем вам, мужики! – отделившись от группы, произнёс Володя Смирнов, из Нижнего. – Не посчитайте меня дураком, но я видел немца в каске, с финкой в руке. Он залез в нашу палатку. Поначалу я подумал, что это кто-то из наших. Запах трупный появился, чуть не стошнило. Я и говорю: «Вы что там, черти, таскаете фигню какую-то! Дышать же нечем!» А в ответ слышу, бормочет он что-то вроде «донер ветер». У меня по немецкому языку твёрдая двойка была, но помню, что это в переводе на русский примерно «чёрт, побери!» Я зажёг фонарик и чуть не кончился, когда увидел, что этакое чудище в немецкой форме ползает по полу, что-то ищет. Больше я ничего не помню.

Николай Иванович, искоса глянув на Катина, перекрестился. Потом, посмотрев в сторону погасшего костра, распорядился:

– Уже седьмой час утра. Пора за дела браться.

Вскоре затрещал костёр, все засуетились, стали перемывать оставленную с вечера посуду. Наскоро перекусив, выпив чая, поисковики разошлись, лагерь опустел. Остался только водитель «уазика», который, чертыхаясь, копался в двигателе, который после ночной стоянки упорно не желал запускаться. Вернувшийся в лагерь Алексей Уваров подошёл к машине.

– Не получается, командир?

– Будь проклят тот день, когда я дал согласие сесть на этот пылесос, -

водитель, зло сплюнув, вытер ветошью испачканные руки.

– Разрешите! – предложил Уваров. – У моего отца такая же машина была. Капризная – просто жуть!

– Да бога ради! – водитель посторонился. – Достало меня это точило!

Алексей, склонившись над мотором, вывернул свечи. Протянул их водителю со словами:

– Будьте добры, погрейте их на костре, залило. Вообще, тут надо двигатель перебирать, компрессии нет, по всей видимости. У вас паяльная лампа есть?

– Валяется где-то. А тебе зачем?

– Двигатель надо погреть. Лампа – верное средство при падении компрессии.

– Хочется верить! – усмехнувшись, сказал водитель и направился к костру.

Вскоре двигатель, благодаря стараниям Алексея, заурчал, выпуская из выхлопной трубы густой сизый дым. По мере прогрева двигатель стал работать ровнее, количество дыма из глушителя уменьшилось.