Абсурдный мир: где всё работает наоборот

Религиозный Философ

Абсурдный мир: где всё работает наоборот

Глава 1. День, когда здравый смысл не вышел на работу

В тот день никто не заметил пропажи сразу.

Здравый смысл вообще редко замечают, пока он исправно выполняет свои обязанности: подсказывает, где поставить запятую, почему не стоит спорить с автоматом по продаже кофе и зачем смотреть по сторонам, переходя дорогу. Он работает тихо, без жалоб и выходных, и потому его отсутствие поначалу приняли за обычную усталость.

Утро началось как всегда – неправильно.

Будильники зазвонили после того, как люди уже проснулись, а те, кто не проснулся, уверенно выключили их во сне и продолжили опаздывать. Кофе был слишком горячим, чтобы пить, и слишком холодным, чтобы согревать. В новостях бодрым голосом сообщали о событиях, которые никто не понимал, но все кивали, будто именно этого и ждали.

Город жил по инерции, не подозревая, что сегодня ему придётся обходиться без важного механизма.

На перекрёстке улиц Седьмой и Неизбежной светофор мигал всеми цветами сразу, и водители, не сговариваясь, решили, что это знак двигаться быстрее. Пешеходы, в свою очередь, восприняли хаос как приглашение к философскому размышлению и остановились посреди дороги – подумать о жизни, смерти и ценах на хлеб.

– Странно, – сказал кто-то.

– Да нет, нормально, – ответил другой.

Так спор был исчерпан.

Главный герой этой истории – человек без особых примет – заметил неладное чуть раньше остальных. Он стоял в очереди за документом, назначение которого давно забыл, но был уверен, что без него невозможно получить другой документ, подтверждающий, что первый действительно нужен.

Очередь не двигалась. Она даже не стояла – она существовала.

– Кто последний? – спросил он по привычке.

– Все, – ответили ему сразу с трёх сторон.

В окне за стеклом сидела женщина с лицом, выражающим усталую решимость охранять порядок, которого здесь не было. Она принимала бумаги, возвращала их, принимала снова и снова возвращала, каждый раз с новым штампом, значение которого не мог объяснить никто – включая её саму.

– Вам не хватает справки, – сказала она.

– Какой?

– Той, которая подтверждает, что у вас есть эта справка.

– Но её же нет.

– Вот именно.

И в этом был какой-то извращённый смысл, который казался почти убедительным.

По дороге из учреждения человек заметил, что вывески начали спорить с тем, что за ними скрывалось. Магазин «Свежий хлеб» продавал вчерашние новости. Аптека предлагала советы, а не лекарства. В книжном магазине стояли только пустые обложки – «чтобы каждый мог додумать сам».

Люди не удивлялись. Удивление требовало усилий, а усилия в этом городе давно считались дурным тоном.

К полудню стало ясно: что-то отсутствует. Не сломалось, не исчезло окончательно – просто не пришло. Как сотрудник, который однажды решил, что больше не обязан всё объяснять.

Здравый смысл не написал заявление. Он просто не вышел.

И мир тут же взялся компенсировать его отсутствие правилами, инструкциями и бесконечными обсуждениями. Чем меньше понимания – тем больше слов. Чем меньше смысла – тем строже формы.

На площади собрались люди, чтобы обсудить происходящее. Каждый говорил о своём, но делал это с такой уверенностью, что спорить было неловко. Те, кто задавал вопросы, быстро замолкали – вопросы мешали общей картине.

– Так и должно быть, – сказал кто-то.

– Всегда так было, – добавил другой.

– Вы просто не так смотрите, – подвёл итог третий.

Человек без особых примет поймал себя на странной мысли: возможно, проблема не в мире. Возможно, проблема в ожидании, что мир вообще должен быть понятным.

К вечеру город выглядел спокойным. Даже слишком. Всё окончательно перепуталось, но заняло свои места. Абсурд стал фоном, а логика – подозрительным исключением.

Перед сном человек попытался вспомнить, когда в последний раз всё имело смысл. Воспоминание ускользало, как слово, вертящееся на языке. Он решил, что вспомнит завтра.

Если, конечно, завтра здравый смысл решит вернуться.

А если нет – город продолжит жить.

Он всегда так делал.

Глава 2. Дом, в котором двери открывались только наружу

Дом стоял на углу улицы Сомнений и Проспекта Уверенности – как раз там, где люди чаще всего меняли направление, не зная почему. Он был обычным настолько, что на него не обращали внимания. Серый фасад, одинаковые окна, табличка с номером, слегка наклонённая, словно ей тоже было не до формальностей.

Человек без особых примет оказался внутри случайно. По крайней мере, так ему показалось.

Он вошёл, спасаясь от внезапного дождя, который шёл строго вертикально, игнорируя зонты и прогнозы. Дверь легко поддалась, почти приветливо, и сразу же закрылась за его спиной с мягким, но окончательным щелчком.

Внутри было тепло и удивительно спокойно. Слишком спокойно для места, где что-то должно было происходить.

Он обернулся и толкнул дверь обратно.

Дверь не сдвинулась.

Он толкнул сильнее – без раздражения, но уже с интересом. Ничего. Тогда он заметил табличку, аккуратно прикрученную на уровне глаз:

«Дверь открывается только наружу».

– Логично, – пробормотал он, не до конца понимая, что именно в этом логичного.

Он попробовал потянуть. Дверь не имела ручки с внутренней стороны. Только гладкую поверхность, отражавшую его лицо чуть искажённо, будто дом смотрел на него в ответ и пытался запомнить.

В коридоре послышались шаги.

– Вы тоже не можете выйти? – спросила женщина с верхнего этажа, спускаясь медленно, как будто спешка могла ухудшить ситуацию.

– Пока нет, – ответил он.

– Значит, вы здесь недавно.

Она улыбнулась с тем выражением, которое появляется у людей, уже принявших правила игры, но всё ещё помнящих, что когда-то правила были другими.

Вскоре выяснилось, что он не один. В доме жили – или, по крайней мере, находились – люди, которые зашли сюда по разным причинам: спрятаться от ветра, спросить дорогу, забрать посылку, просто проверить, что это за дом такой.

Все они когда-то пытались выйти.

– Это временно, – уверенно говорил мужчина с третьего этажа. – Нужно просто подождать.

– Я жду уже семь лет, – уточнял он спокойно, как будто говорил о погоде.

Лестница вела вверх бесконечно, но при этом всегда возвращала на тот же этаж. Окна выходили наружу, но открывались внутрь, и сквозь них было видно улицу, по которой люди шли мимо, не подозревая, что здесь кто-то смотрит на них с лёгкой завистью.

– Можно крикнуть, – предложил кто-то.

– Мы пробовали, – ответили ему. – Снаружи слышат только эхо.

Время в доме вело себя странно. Часы показывали разное, но никто не спорил – спорить с часами считалось бесполезным. Утро наступало, когда уставали от ночи, а ночь – когда разговоры заканчивались сами собой.

Человек без особых примет заметил, что люди здесь постепенно переставали задавать вопросы. Не потому что находили ответы, а потому что вопросы начинали мешать обустраиваться.

Кто-то принёс ковёр. Кто-то расставил стулья. На стене появилась доска с правилами, написанными разными почерками, но с одинаковой уверенностью:

Не толкать дверь без необходимости

Не спрашивать, кто виноват

Сохранять спокойствие

Дверь не обсуждать

Последний пункт был подчеркнут дважды.

Иногда дверь открывалась. Снаружи.

Кто-то входил – растерянный, мокрый от дождя или убеждений – и дверь снова закрывалась. Вышедших не было.

– Видите, она работает, – говорили старожилы. – Просто не для нас.

Человек подошёл к окну и долго смотрел на улицу. Там люди входили в другие дома и выходили из них без труда. Они даже не задумывались о том, в какую сторону открываются двери.

Ему вдруг стало ясно: дом не был ловушкой. Он был проверкой.

Не на силу, не на терпение – на готовность признать, что не всё создано для выхода.

В тот вечер он снова подошёл к двери. Не толкнул. Не потянул. Просто прислонился лбом к холодной поверхности.

– Я ещё вернусь, – тихо сказал он, не зная, кому именно.

Дом ничего не ответил.

А снаружи шёл дождь, который, возможно, уже перестал быть дождём – просто никто не вышел, чтобы это проверить.

Глава 3. Люди, говорящие шёпотом о самом важном

Когда человек без особых примет всё-таки оказался снаружи (как именно – он потом так и не смог восстановить цепочку событий), первое, что он заметил, было не небо, не улицы и даже не облегчение.

Он заметил тишину.

Город всегда шумел: машинами, шагами, разговорами, объявлениями о том, что «внимание – это важно». Но теперь шум стал фоном, а поверх него возникло нечто новое – шёпот. Он был повсюду, но услышать его можно было только если не пытаться.

Люди шли рядом и говорили о пустяках громко и уверенно: о погоде, скидках, чужих ошибках. Но стоило разговору коснуться чего-то действительно важного – слов не хватало, голоса падали, и фразы растворялись почти сразу после того, как были произнесены.

– Я боюсь, что… – начинал мужчина в пальто, наклоняясь к собеседнику.

– Тсс, – отвечали ему. – Не здесь.

Где именно «здесь», никто не уточнял. «Здесь» было везде.

Человек без особых примет зашёл в кафе. Там подавали кофе с названиями, которые ничего не объясняли: «Как всегда», «Ты же знаешь», «Не сейчас». Он заказал последний – официант понимающе кивнул.

За соседним столиком сидели двое. Они улыбались, смеялись и обсуждали что-то незначительное с такой громкостью, будто участвовали в соревновании. Но между этими репликами, в паузах, возникал шёпот – короткий, обрывочный, почти испуганный.

– Если бы они узнали…

– Я больше так не могу…

– Это не моя жизнь…

Слова не задерживались. Они падали между чашками, исчезали под столами, будто пол боялся их удерживать.

– Почему вы шепчетесь? – неожиданно спросил человек без особых примет, сам удивившись своей смелости.

Они вздрогнули.

– Мы не шепчемся, – слишком быстро ответила женщина.

– Здесь просто плохая акустика, – добавил мужчина, глядя в чашку.

И разговор снова стал громким, пустым и безопасным.

На улице он заметил, что важные объявления пишут самым мелким шрифтом. Их размещали внизу стен, за углами, иногда – на внутренней стороне мусорных баков. Чтобы прочитать, нужно было наклониться, приблизиться, почти спрятаться.

Зато бессмысленные лозунги висели повсюду – крупные, яркие, с восклицательными знаками, как доказательство того, что здесь нечего бояться.

Он встретил девушку, которая говорила правду. Это стало ясно почти сразу – по тому, как она подбирала слова и как часто делала паузы, будто проверяя, можно ли идти дальше.

– Самое страшное, – сказала она едва слышно, – что мы привыкли.

– К чему? – тоже шёпотом спросил он.

– К тому, что важное надо прятать. Иначе оно становится опасным.

Они стояли слишком близко друг к другу, чтобы говорить громче. Вокруг проходили люди – никто не обращал внимания. Шёпот считался личным делом, а личные дела – чем-то неприличным.

– Почему тогда вообще говорить? – спросил он.

– Чтобы не забыть, – ответила она. – Пока шепчешь – помнишь.

Вечером город засыпал, но шёпот не исчезал. Он просачивался из окон, подъездов, из-под закрытых дверей. Это был не заговор и не тайна – скорее, коллективная привычка беречь хрупкое.

Человек без особых примет лёг спать с ощущением, что услышал слишком много и одновременно – почти ничего.

Самое важное в этом городе не запрещали.

Его просто не произносили вслух.

Глава 4. Письмо, которое никто не отправлял, но все получили

Письмо пришло утром.

Точнее, утром о нём вспомнили.

Человек без особых примет обнаружил его на столе между чашкой остывшего чая и мыслью, которую так и не удалось додумать до конца. Конверт был без марки, без адреса и без признаков пути. Он просто лежал там, где, по всей логике вещей, ему и следовало лежать – хотя логика в последнее время не слишком старалась.

Он открыл письмо осторожно, словно опасался, что внутри окажется что-то слишком точное.

Текст был напечатан аккуратным, безличным шрифтом:

«Вы уже знаете это.

Мы просто напоминаем.»

Ни подписи, ни даты. Даже обращения не было – как будто письмо писали не человеку, а факту.

Он нахмурился и перечитал. Смысл ускользал, но оставлял после себя странное чувство узнавания, похожее на встречу со знакомым, чьё имя вылетело из головы.

Выйдя на улицу, он заметил, что люди читают то же самое письмо. Кто-то держал конверт в руках, кто-то – просто смотрел в пустоту, словно текст был напечатан прямо в воздухе перед глазами.

– Вам тоже пришло? – спросил он женщину у подъезда.

– Конечно, – ответила она без удивления. – Оно всегда приходит, когда нужно.

– И что в нём?

– Ничего нового, – пожала она плечами. – Поэтому и неприятно.

В трамвае люди обсуждали письмо, не называя его напрямую. Они говорили «это», «оно», «ты понимаешь». Слова снова не решались выходить на свет.

– Меня больше всего смущает, – сказал мужчина в сером, – что я согласен.

– С чем? – спросил кто-то.

– Вот именно.

У кого-то письмо вызывало тревогу, у кого-то – раздражение, у кого-то – странное облегчение, как будто тяжёлый разговор уже состоялся без их участия.

В одном из дворов он увидел объявление, приклеенное криво и явно в спешке:

«Если вы получили письмо – это не ошибка.

Если не получили – тоже.»

Ниже мелким почерком было приписано:

«Обсуждение не предусмотрено.»

Человек без особых примет снова развернул свой лист. Теперь ему казалось, что между строк есть паузы – места, где текст умышленно отсутствовал. И именно там скрывалось главное.

Он попытался вспомнить, когда именно узнал то, о чём письмо напоминало. Детство? Вчера? Всегда? Воспоминание не имело даты, как и само письмо.

К вечеру появились те, кто утверждал, что ничего не получал. Они говорили это слишком громко и слишком уверенно, словно пытались убедить не окружающих, а себя.