Сборник рассказов кимберлитовая трубка. Невеста для призрака

Вернувшись в лагерь, Горский услышал приглушенный спор из лабораторной палатки.

– …это безумие, Лика! Ты не можешь этого делать!

– А что можешь ты? Готовить суп и перевязывать царапины? Пока мы тут играем в выживание, оно изучает нас! Этот минерал – не просто порода. Он… активный. Он излучает что-то. Или принимает. Нам нужно понять частоту!

– И для этого ты хочешь использоватьего? – это был голос Фаины, полный ужаса.

Горский отдернул полог. В палатке царил полумрак. На столе лежали образцы, некоторые светились тусклым, фосфоресцирующим светом. Лика держала в руках небольшой, похожий на камень, обломок, а перед ней в проволочной клетке металась полевая мышь, пойманная, видимо, еще до начала кошмара. Рядом стоял самодельный прибор, собранный из деталей рации и геологического сканера.

– Что происходит? – спросил Горский.

– Наука, – холодно ответила Лика. – Смотри.

Она поднесла минерал ближе к клетке. Мышь забилась в угол, затряслась, а затем… застыла. Ее глаза остекленели. Из носа и ушей показалась тонкая струйка крови. Через секунду она была мертва.

– Электромагнитный импульс? – пробормотал Горский.

– Глубже, – сказала Лика. – Это воздействие на нервную систему. На синапсы. Он не сжигает – он разрывает связи. Я почти уверена, что люди, которых оно забрало… они не сопротивлялись. Они просто… отключались. Как эта мышь. А потом их уносили. Для чего-то.

Фаина смотрела на мертвое животное с таким отвращением и жалостью, что Горскому захотелось ее обнять. Но он не мог. Не здесь. Не сейчас.

– И что это дает нам? – спросил он.

– Если я смогу модулировать сигнал, усилить его и направить… возможно, мы сможем его оглушить. Или отогнать. – В глазах Лики горел азарт первооткрывателя. – Но для этого нужна энергия. Много энергии. И чистая биологическая проба. Не мышь. Что-то большее.

Ее взгляд снова стал тяжелым, значимым. Горский понял. Она говорила о приманке. О живом человеке.

Он вышел из палатки, чувствуя, как его тошнит. Не от страха, а от осознания бездны, в которую заглянула Лика. И в которую она была готова толкнуть их всех.

Обед был безвкусным и молчаливым. Фаина разливала консервированную тушенку, ее руки дрожали. Максим сидел напротив, не сводя с нее глаз. Внезапно он встал и громко, на весь лагерь, сказал:

– Мы сидим здесь, как бараны на заклании. Горский говорит – держаться. А что, если это они и хотят? Чтобы мы сидели тут, боялись, пока нас по одному не выдергивают? Нужно наступать!

– Куда? – спросил Сидорович, не поднимая глаз от миски.

– К Камню! Это же очевидно! Все тянется туда! Значит, там логово! Нужно его уничтожить! Взрывчатка у нас есть, для работ!

– И пойти туда скопом? – флегматично спросил Сидорович. – Чтобы оно нас всех разом и прибрало? Молодо-зелено.

– Лучше, чем ждать! – закричал Максим, и его голос сорвался на визг. – Или у тебя, старик, уже нет сил? А может, ты уже… не на нашей стороне?

Тишина повисла густая, как кисель. Саня и Петя, сидевшие рядышком, синхронно подняли головы. Артем замер с ложкой на полпути ко рту. Подозрение, как ядовитый газ, вырвалось наружу.

– Что ты сказал? – тихо, но очень опасно спросил Сидорович.

– Он прав, – неожиданно встрял Костя-лаборант, все с той же безумной улыбкой. – Кто знает, что оно может? Может, оно уже среди нас. Может, выглядит как мы. Может, Сидорович уже не Сидорович. Или Фаина… – он сладострастно облизнулся.

Фаина побледнела. Максим шагнул к Косте:

– Заткнись, урод!

Горский встал, и его стул с грохотом упал назад.

– Хватит! Следующий, кто заведет эту тему, получит по зубам, а потом будет привязан к столбу снаружи периметра. Понятно? Мы держимся вместе. Или мы умрем все.

Но семя было брошено. Теперь в страхе перед внешним монстром появилась новая, возможно, более страшная составляющая – страх друг перед другом.

Вечером, когда солнце клонилось к хребтам, случилось нечто, что перевернуло все с ног на голову.

Из леса, шатаясь, вышел человек.

Это был Вадим, электронщик. Тот самый, что побежал в ночь. Одежда на нем была цела, но висела, как на вешалке. Лицо было серым, восковым. Он шел, не глядя под ноги, прямо на баррикады.

– Стой! – закричал Артем, вскидывая ружье. – Стой, или стреляю!

Вадим не остановился. Он уперся в ящик, сдвинул его и вошел в круг света костра. Его глаза… они были открыты, но взгляд был направлен куда-то внутрь, в никуда. Он что-то шептал.

– …несвязные сущности… пульсация… надо слушать… слушать Камень…

– Вадим! – Горский схватил его за плечи и встряхнул. – Что с тобой? Где Гена?

Вадим медленно повернул голову к Горскому. И улыбнулся. Улыбкой, полной такого безумия и покоя, что кровь стыла в жилах.

– Гена… стал частью. Стал чистым. Без страха. Без мыслей. Он… счастлив. И мы все будем счастливы. Надо только… перестать сопротивляться.

Из его уха медленно выполз тонкий, черный, похожий на корень росток. Он шевельнулся и снова скрылся под кожей.

Костя, наблюдавший за этим, захихикал: – Видите? Я же говорил! Он вернулся! Он теперь знает!

Фаина, как настоящий медик, преодолела отвращение и шагнула к Вадиму с тонометром. – Пусть я его осмотрю…

– Не подходи! – рявкнула Лика. – Он не человек. Он передатчик. Или детонатор.

Но было поздно. Вадим вздрогнул, его тело выгнулось неестественной дугой. Из его рта хлынул поток тех же черных, вязких, блестящих нитей. Они потянулись к ближайшему образцу породы, лежавшему у выхода из лабораторной палатки. Камень вспыхнул ярким, ядовито-зеленым светом.

И из-под земли, прямо в центре лагеря, взметнулись те самые щупальца из тьмы и корней. Не одно, а три. Они не атаковали людей. Они устремились к ящикам с образцами, к лабораторной палатке.

– Оно не за нами! – крикнула Лика, и в ее голосе впервые прозвучало просветление. – Ему нужны камни! Образцы! Оно их чувствует!

Горский действовал на автомате. Он выхватил пистолет (последнее серьезное оружие) и выстрелил в ближайшее щупальце. Пуля, казалось, лишь разорвала его поверхность, из раны брызнула черная, тягучая жидкость. Щупальце отдернулось, но не исчезло. Остальные продолжали свое дело, снося палатку-лабораторию, хватая ящики и утаскивая их под землю, в какую-то внезапно разверзшуюся черную трещину.

Максим, вместо того чтобы стрелять, бросился к Фаине, оттаскивая ее от Вадима. Вадим же, истощившись, рухнул на колени, а затем его тело начало… рассыпаться. Не разлагаться, а именно рассыпаться, как песчаная кукла, превращаясь в кучку темного пепла и тех самых черных нитей, которые тут же уползли в трещину.

Через тридцать секунд все кончилось. Щупальца исчезли. Трещина сомкнулась, оставив лишь рыхлую, вздыбленную землю. Лабораторная палатка была разрушена. Половина образцов пропала. Вадим исчез, оставив после себя только пустую одежду и странный пепел.

Тишина, наступившая после этого шквала, была оглушительной.

Лика первой пришла в себя. Она подбежала к тому месту, где была трещина, упала на колени и начала рыться в земле.

– Идиоты! – кричала она, и в ее голосе звучала настоящая, неподдельная боль. – Вы видели?! Это не агрессия! Это… собирательство! Оно защищает свою среду! Оно забрало образцы! Мои данные! Все!

– Твои данные? – с трудом приходя в себя, проговорил Горский. – Оно только что чуть не забрало нас всех, Лика!

– Потому что мы принесли сюда его части! – она вскочила, ее лицо было искажено яростью. – Мы вскрыли рану! Мы таскали по кускам его плоти! Мы сами спровоцировали это! Не оно пришло к нам – мы пришли к нему! И мы продолжаем злить его, сидя здесь!

Она была права. Ужасная, безумная, но правота висела в воздухе.

Наступила ночь. Следующая ночь. Но теперь лагерь был другим. Исчезла лаборатория. Исчез Вадим. Осталось десять человек. И они теперь знали: монстр не просто охотится. У него есть цель. И логика. Страшная, чуждая, но логика.

Горский сидел у костра, чистя пистолет. К нему подсела Фаина. Молча. Просто села рядом. Их плечи почти соприкасались.

– Я боюсь, – тихо сказала она. – Но не так, как раньше.

– А как?

– Я боюсь, что мы… что мы сами становимся частью этого кошмара. Максим смотрит на меня, как на вещь. Лика смотрит на всех, как на подопытных кроликов. Костя вообще сошел с ума. Мы разваливаемся изнутри, Сергей. Быстрее, чем оно нас уничтожает снаружи.

Он хотел сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле. Вместо этого он спросил:

– Почему ты здесь? На этой экспедиции? С твоими данными… тебя бы в любую теплую точку взяли.

Она долго молчала, глядя на огонь.

– Бегство, – наконец призналась она. – От человека. От прошлого. Я думала, тайга… она большая. Она все скроет. А она не скрывает. Она обнажает. Выворачивает наружу все самое плохое, что есть внутри.

Он посмотрел на ее профиль, освещенный пламенем. На упрямую линию подбородка, на длинные ресницы. И понял, что его тяга к ней – не просто желание. Это что-то глубже. Признак того, что он еще жив. Что в нем еще есть что-то человеческое, что может тянуться к свету, даже окруженное тьмой.

Он не видел, как из-за тени баррикады за ними наблюдали двое. Лика – с лицом, застывшим в маске холодной ярости. И Максим – с глазами, полными решимости, граничащей с безумием. В руках он сжимал тот самый нож.

Равновесие было окончательно потеряно. Теперь это была не просто битва за выживание. Это была война на три фронта: против непостижимого ужаса из-под Камня, против растущего безумия в своем кругу, и против самих себя – своих страхов, своих желаний, своих темных тайн, которые тайга, как искусный следователь, медленно и неумолимо вытаскивала на свет.

А Мертвый Камень, поглотив принесенную ему "дань", на время затих. Но все чувствовали – это затишье было обманчивым. Оно переваривало. И готовило новый ход.

ГЛАВА 4.

Разрушенная лаборатория стала символом их нового положения – выжженной, уязвимой пустоши в центре лагеря. Потеря образцов была не просто ударом по науке. Это был удар по хрупкому чувству контроля. Теперь они были не исследователями, а добычей, которая еще и разозлила хищника.

На утро после "налета" Лика была похожа на раненую пантеру. Она не спала, собирая уцелевшие обрывки записей, сканируя землю на месте трещины портативным спектрометром, который чудом уцелел в ее рюкзаке. Ее выводы, озвученные на импровизированном совете, повергли остальных в новый виток отчаяния.

– Трещина ушла на глубину не менее пятнадцати метров, – говорила она, и в ее голосе не было и тени прежней истерики, только ледяная, клиническая точность. – Почва вокруг показывает следы высокочастотного воздействия, изменившего молекулярную структуру. Это не рытье. Это… раздвижение. Или разжижение. У него есть инструменты, превосходящие наши на порядки. И еще. – Она подняла горсть земли, смешанной с темным пеплом от Вадима. – В этом пепле остались микроскопические кристаллы того же минерала. Они растут. Как грибы после дождя. Он не просто убивает. Он… перерабатывает. Усваивает. И возвращает в среду.