Ужин с третьекурсницей

Полина Феткович

Ужин с третьекурсницей

Глава 1. Экзамен

Я не ходила на лекции Андрея Васильевича. Зачем?

В одиннадцать лет я написала «Мыслим на Си» – учебник, который стал самым понятным руководством по этому сложному языку программирования. Я описывала указатели так, что даже новички понимали логику с первого раза. Приводила примеры из реальной жизни: указатель – это не просто адрес в памяти, а ключ к двери, за которой хранится настоящая информация. Память – это дом с множеством комнат, и указатель показывает, в какую комнату зайти.

Книга вышла, когда мне было двенадцать. Издательство сначала не верило, что автор – ребёнок. Редактор – полная женщина с усталым лицом и запахом кофе – смотрела на меня через очки в тонкой оправе и качала головой:

– Это написал взрослый программист. Ты просто красиво читаешь с листа, девочка.

Я открыла ноутбук и за двадцать минут написала перед ней программу сортировки бинарного дерева. С комментариями. На чистом Си, без библиотек.

– Боже мой, – выдохнула она. – Ты действительно…

Папа тогда съездил в издательство, подписал бумаги. Я помню, как он вернулся вечером, сел рядом со мной на диван в нашей старой квартире – той самой, где я живу с детства, в доме с высокими потолками и скрипучим паркетом – и долго молчал. Потом сказал:

– Заренька, ты понимаешь, что твоя жизнь теперь изменится?

Я не понимала. Мне было двенадцать. Я просто писала код и объясняла его так, как мне хотелось бы, чтобы объяснили мне.

«Мыслим на Си» появился на полках. Потом – на Литресе, в электронном виде, под именем Зары Горенко. Продажи пошли неожиданно быстро. Программисты писали восторженные отзывы, не зная, что автору тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет. Кто-то находил опечатки, кто-то спорил с моими решениями, но все сходились в одном: книга работает. Она учит думать.

Фамилия Горенко иногда вызывала вопросы. "Вы не родственница Ахматовой?" – спрашивали на презентациях, в интервью. Я отвечала уклончиво: "Дальняя". Папа был родственником Андрея Горенко – отца Анны Ахматовой. В раннем детстве я видела одного из родственников, сына поэтессы. Он был стар, говорил медленно, смотрел на меня долго и сказал папе: "У девочки особенный взгляд. Как у бабушки – видит насквозь". Я не помнила, что ответил папа. Помнила только этот взгляд – тяжёлый, оценивающий, словно он действительно что-то разглядел во мне.

А в четырнадцать я написала ЭХО.

Первую версию. Альфа. Мультимодальный блокнот, дневник, фотовидеоальбом. Программа, которая позволяла одной кнопкой публиковаться на всех выбранных соцсетях и выбранным адресатам. Я выложила её на GitHub под ником PhoeNIX – феникс, возрождающийся из пепла своего кода. Тогда это казалось красивой метафорой.

Одним из первых, кто поставил бета-версию ЭХО, был Hagrith. Я не знала его настоящего имени, возраста, страны. Только ник и стиль мышления – резкий, точный, беспощадный к чужим ошибкам и своим. Он был единственным, кто мог меня переубедить. Единственным, с кем я спорила ночами в списках рассылки, на форумах Reddit, в закрытых чатах разработчиков.

К двадцати одному году – хотя я по привычке всё ещё думала о себе как о двадцатилетней – я была долларовым миллионером. Несколько миллионов в месяц только на роялти от книги и поддержке ЭХО. В 2019 году, когда мне исполнился двадцать один, мы с сообществом GNU арендовали дата-центр и обучили собственную модель. Бета-версия ЭХО получила возможность работать с чужими моделями по API – ChatGPT, Claude, другие. Но своя модель была только у альфа-версии. Альфа-тестировщиков были единицы. Я говорила о себе скромно: "Я альфа-тестировщик". Не больше.

Никто не знал, что PhoeNIX – это я. Никто не верил, что двадцатилетняя студентка может быть автором прорывной нейросети. Даже спецслужбы не хотели верить – это казалось абсурдом. Я и не спешила их переубеждать.

Жила скромно, как обычная студентка. Носила джинсы и футболки. Ездила на метро. Единственная роскошь – Z820 с полутерабайтом оперативной памяти, но его видели только те, кто приходил ко мне домой. А таких было мало.

Поэтому преподавателя я впервые увидела на экзамене.

Аудитория была полупустой – человек двадцать из группы. Июнь. Жара. В открытое окно тянуло теплом и запахом цветущих лип. Андрей Васильевич сидел за столом, перед ним – стопка зачёток, термокружка с кофе, потрёпанный блокнот. Седые волосы, аккуратная борода, строгий взгляд из-под очков. Он выглядел именно так, как я представляла себе настоящего профессора – не молодого карьериста, а человека, который прожил жизнь в коде и алгоритмах.

Ночами мне часто снилось, что я – студентка-третьекурсница – занимаюсь лёгким интимом с седовласым профессором. Прикосновения, поцелуи, объятия. До близости в снах не доходило – я просыпалась раньше, с учащённым сердцем и странным чувством потери. Как будто что-то важное ускользало в последний момент.

Я подошла последней. Протянула зачётку.

Он взял её, открыл, пробежал глазами по фамилии, нахмурился. Посмотрел на меня с недоумением:

– А это кто?

Весь курс – хором, с энтузиазмом первокурсников, для которых солидарность важнее правды:

– Это Зара, наша отличница! Ставьте ей отлично автоматом! Она программист от Бога!

Андрей Васильевич усмехнулся. В его улыбке читалось снисхождение – мол, студенты всегда защищают своих, даже если те прогуливают весь семестр. Он открыл зачётку, поставил отметку – "отлично", расписался размашисто и протянул мне обратно.

– Спасибо за поддержку коллектива, – сказал он сухо. Потом взглянул ещё раз на фамилию: – Горенко… Вы не родственница Ахматовой?

– Дальняя, – ответила я коротко.

Он кивнул, заинтересованно:

– Интересно. Поэтическая кровь в жилах.

Я промолчала. Взяла зачётку, развернулась. Уже почти дошла до двери, когда услышала его голос:

– Может, поужинаем сегодня вечером?

Я остановилась. Обернулась. Он смотрел на меня спокойно, без намёка на флирт или заигрывание. Просто предложение. Как если бы он пригласил коллегу на конференцию.

Мне было одиноко.

Папа уехал во Францию – конференция, потом стажировка, потом ещё что-то. Мы созванивались раз в неделю, но разговоры были короткими: "Как дела?" – "Нормально". Форумные собеседники – анонимны. Я общалась с ними годами, делилась идеями, спорила об архитектуре нейросетей, но не знала их лиц, голосов, настоящих имён. Hagrith мог быть кем угодно – пятнадцатилетним вундеркиндом или шестидесятилетним профессором. Друзей почти не было. Однокурсники сторонились – я слишком отличалась. Слишком умна. Слишком странная. Слишком молчаливая.

Андрей Васильевич казался интересным – умный, зрелый, седовласый профессор. Именно такой, как в моих снах. Я представляла, как он прикасается ко мне. Как его руки – сильные, уверенные – скользят по моей коже. Как он смотрит на меня не с жалостью или снисхождением, а с восхищением. Как говорит: "Ты удивительная". И я знала, что буду готова. Буду готова отдаться ему, несмотря на страх, несмотря на боль, которая, как говорят, всегда сопровождает первый раз.

Седовласый профессор, способный оценить мой ум и моё тело – это была моя мечта. Мой "принц из сказки". Не красавец из глянцевых журналов, а мудрый, опытный человек, который увидит меня – не оболочку, а суть.

Я сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Приходите ко мне домой. Мне есть чем вас удивить.

Он записал адрес и время – восемь вечера.

Я вышла из аудитории, сжимая зачётку в руке, и только на улице поняла, что сердце колотится как сумасшедшее.

Глава 2. Вечер в квартире

Он пришёл ровно в восемь. Я услышала звонок в дверь и замерла перед зеркалом в прихожей. Проверила в последний раз: джинсы, чёрная футболка, волосы распущены. Никакого макияжа – я не умела его наносить, да и не видела смысла. Я такая, какая есть.

Открыла дверь.

Андрей Васильевич стоял на пороге с букетом красных роз, бутылкой шампанского в одной руке и белой коробкой торта в другой. Он улыбался – чуть застенчиво, но уверенно. Одет был просто: светлая рубашка, тёмные джинсы, лёгкая куртка.

– Добрый вечер, Зара, – сказал он и протянул мне цветы.

Я взяла розы. Они были тяжёлыми, настоящими, с каплями воды на лепестках. Пахли сладко и немного пряно.

– Спасибо. Проходите. Я сейчас поставлю их в воду.

Он вошёл, разулся, оглядел прихожую – высокие потолки, старинные двери с потёртыми ручками, паркет, который скрипел под ногами уже больше ста лет. Эта квартира была моей с детства. Здесь жил мой отец, его отец, вся наша линия Горенко. Стены помнили голоса, споры, смех. Иногда мне казалось, что они помнят и стихи – те, что читала Анна Андреевна, когда приезжала к родственникам.

Я пошла на кухню, наполнила вазу водой – ту самую старую, с трещиной на боку, что стояла здесь ещё при деде. Аккуратно поставила розы. Слышала, как Андрей проходит в гостиную, как скрипит паркет под его шагами.

Когда я вернулась, он стоял у компьютера.

Z820 – массивный, чёрный корпус со снятой боковой стенкой. Все слоты памяти забиты планками. Полтерабайта оперативки. Профессиональная графика – две видеокарты, работающие в связке. Провода, кулеры, платы. Это был не компьютер – это был организм, живущий своей жизнью.

Андрей присел на корточки, заглянул внутрь. Я видела, как его пальцы скользят вдоль корпуса – осторожно, почти благоговейно. Он разглядывал каждую деталь: планки памяти, процессорные кулеры, видеокарты в SLI-конфигурации.

– Боже мой, – выдохнул он, не оборачиваясь. – Полтерабайта оперативки. Две профессиональных видеокарты. Это мечта любого программиста. Зачем студентке такое чудовище?

Я не ответила. Просто стояла, наблюдая.

Он выпрямился, обернулся ко мне с любопытством, но я отвела взгляд. Тогда он продолжил осматривать комнату. Гостиная была просторной, с двумя большими окнами, выходящими во двор. Минимум мебели: диван, венский столик у окна с четырмя венскими стульями – изящными, с гнутыми спинками, тёмного дерева. Они достались мне от бабушки. Книжный шкаф, заваленный учебниками и распечатками статей. На стенах – несколько картин.

Андрей остановился перед самой большой – мой автопортрет в тёмной раме. Я изобразила себя обнажённой, на фоне бушующего моря. Волны тёмные, почти чёрные. Небо низкое, свинцовое. Я стою по колено в воде, руки опущены вдоль тела, взгляд холодный, отстранённый. Без стыда, без вызова. Просто есть. Очень юная. Семнадцать, может быть. Такой, какой я была, когда писала эту картину.

Андрей застыл.

Я видела, как он разглядывает каждую деталь – линии тела, изгиб плеч, форму груди. Небольшая грудь, узкие бёдра, андрогинная фигура. Его взгляд медленно скользил по изображению – от лица к шее, от шеи к плечам, ниже. Он не отводил глаз. Изучал. Оценивал. Замер надолго.

Я чувствовала, как внутри разливается тепло. Он смотрит на меня. Пусть не на настоящую, а на изображённую – но всё же на меня. На моё тело. На мою наготу. На мою юность.

Он молчал. Минута тянулась. Две. Я ждала, что он скажет что-то – про живопись, про смелость, про красоту. Но он просто смотрел, и я не могла понять выражение его лица.

Потом раздался знакомый звуковой сигнал – уведомление ЭХО. Мягкий женский голос разорвал тишину:

– Что с гостем не знакомишь, Заренька?

Андрей вздрогнул, словно его разбудили. Обернулся к монитору, сбитый с толку.

– Он тут то моё, то твоё железо рассматривает, шампанское принёс, презервативы… Что-то интересное планирует?

Андрей Васильевич замер. Посмотрел на монитор, потом на меня, потом снова на монитор. Его лицо выражало чистое изумление.

– Это… – начал он. – Кто это говорит?

– ЭХО, – ответила я спокойно. – Знакомьтесь.

– ЭХО? – Он сделал шаг к компьютеру, прищурился, всматриваясь в интерфейс. На экране – знакомое окно программы, текстовое поле, курсор мигает. – Та самая ЭХО? Блокнот, дневник, альбом?

– Та самая.

– Но у меня она не разговаривает! И откуда она знает, что я принёс?

– Распознавание объектов через веб-камеру, – пояснила я. – И синтез речи. Это работает уже года три в альфа-версии.