Полная версия
Волшебные истории Сони и Гриши. Сны, которые живут рядом. Февраль
Февраль
1. Огненные бабочки
Вечер плавно перетекал в ночь, окрашивая комнату в глубокие синие и фиолетовые тона. Соня, лежа в кровати, следила за игрой теней на потолке от проезжающих за окном машин. Гриша, уже укрытый одеялом, ворочался, не в силах уснуть, его пальцы теребили край простыни. Мама приглушила свет ночника, превратив его в тусклый, тёплый огонёк, похожий на светлячка в банке. Папа присел на край кровати, и его лицо в полумраке стало добрым и загадочным, как лицо рассказчика у костра.
– Сегодня, – начал он так тихо, что слова почти сливались с шёпотом ночи за окном, – вас ждёт не тьма, а свет. Но свет особенный. Он не горит, а… танцует.
– Огненные бабочки, – продолжила мама, и её голос был похож на шелест крыльев мотылька о стекло. – Их крылья не из чешуек, а из живого, тёплого пламени. Они не обжигают. Они… освещают путь. Для тех, кто боится темноты. Или просто ищет дорогу домой.
Дети закрыли глаза. И в этот раз переход был другим. Не исчезновение, а наплывание. Сначала – запах осеннего костра, сухих листьев и тёплого камня. Потом – лёгкий треск, будто где-то далеко потрескивают веточки в камине. И наконец – тишина. Не пустая, а густая, бархатная, лесная тишина, которую только подчёркивали далёкие, таинственные звуки.
Они открыли глаза в самом сердце Ночного Леса. Высоченные сосны и ели упирались вершинами в угольно-чёрное, усыпанное бриллиантами звёзд небо. Ни лунного света, ни фонарей. Была только глубокая, почти осязаемая темнота, пахнущая хвоей, мхом и сырой землёй. И в этой темноте начали появляться Они.
Сначала одна. Маленькая искорка вдалеке, между стволов. Потом ещё, и ещё. Они плыли в воздухе не как насекомые, а как оторвавшиеся язычки пламени от невидимого костра, как живые, парящие угольки. Это и были Огненные Бабочки. Их крылья действительно казались сотканными из живого огня – от нежно-янтарного и золотого в центре до ярко-алого и даже синего по краям. Они не излучали жар, только мягкое, пульсирующее тепло и удивительный свет, который не резал глаза, а ласкал их, рассеивая тьму бархатными, оранжевыми кругами.
– Они – светлячки души леса, – прозвучал голос. Он был низким, убаюкивающим, как шум ветра в кронах. – Их пламя питается не дровами, а тихими радостями, храбрыми мыслями и забытыми добрыми делами. Там, где пролетают они, страх отступает, а растерянность находит дорогу.
Соня замерла, заворожённая. Одна из бабочек, крупнее других, с крыльями цвета расплавленной меди, плавно подлетела к ней и зависла прямо перед лицом. Соня почувствовала на щеке приятное, согревающее дуновение, как от дыхания на ладонь в холодный день. Она не боялась. Это пламя обещало не боль, а уют.
Гриша, преодолев первый миг изумления, осторожно протянул палец. Бабочка с крыльями в крапинку, как угли в пепле, опустилась на него. Её вес был почти неощутим, а тепло – ровным, комфортным, как от шерстяных носков у камина. Она не обжигала. Она согревала.
– Они могут показывать путь, – повторил лесной голос, и теперь он звучал отовсюду – из-под коряг, из гущи папоротников. – Но не на карте. Путь к смелости внутри. К тому, чтобы не бояться тени за шкафом или тишины в пустой комнате. Их свет рассеивает не темноту комнаты, а темноту неведения.
И бабочки, словно поняв, что их приняли, начали собираться. Они образовали висящую в воздухе гирлянду, мерцающую цепочку, и медленно поплыли вглубь леса. Дети, не сговариваясь, пошли за ними. Их стопы бесшумно тонули в ковре из опавшей хвои. Тёмные, пугающие очертания деревьев в свете бабочек превращались в волшебные скульптуры, в сказочных стражей. Каждый пень, каждый камень, освещённый этим живым светом, становился частью таинственной, но дружелюбной истории.
Они шли за танцующими огоньками, и страх, если он и был, таял, как иней под утренним солнцем. Вместо него появлялось любопытство, восхищение и странное чувство защищённости. Они были под охраной этих крошечных, пламенных созданий. Лес из угрожающего стал величественным, огромным и красивым.
Наконец, огненная гирлянда вывела их на маленькую, скрытую поляну. В центре её рос старый, дуплистый дуб. Бабочки облетели его и уселись на мохнатые ветви, превратив дерево в волшебный, светящийся новогодний символ – но живой, дышащий. Их отражение заплясало в крошечном лесном ручье, текущем у корней, удвоив магию. Здесь, в этом безопасном, освещённом круге, тьма отступила окончательно. Оставался только свет – тёплый, живой, дружеский.
– Даже в самой глубокой ночи есть огоньки, – прошептал голос дуба. – Иногда это звёзды. Иногда – фонари в окнах. Иногда – искорки надежды в собственном сердце. Важно помнить, что они есть. И иногда… иногда они приходят в виде бабочек.
Дети сели на мягкий мох у подножия дуба. Они не говорили. Они просто смотрели, как танцует огонь на крыльях их новых друзей, как свет играет на их лицах, отбрасывая тёплые, подвижные тени. Они чувствовали, как внутри них самих что-то загорается в ответ – маленькая, тихая уверенность, смелость, которая не кричит, а просто есть.
Постепенно, очень медленно, бабочки начали гасить свои огни. Одна за другой они превращались в тёплые угольки, затем в пепельные тени, и наконец – растворялись в ночном воздухе. Но поляна не погружалась во тьму. Свет, который они подарили, остался – не в воздухе, а в ощущении. В памяти о тепле. В знании, что они не одни.
Лес, дуб, поляна – всё начало терять чёткость, таять, как сон при пробуждении. Запах костра сменился запахом ванильной свечи в спальне. Ощущение мха под руками – натянутой простынёй.
Они снова были дома. Ночник по-прежнему мерцал своё крошечное, жёлтое пятно на стене. Мама сидела на стуле между кроватями, и в её глазах отражался тот самый свет – тёплый и понимающий. Папа заканчивал историю, и его слова были тихими угольками, ещё хранящими тепло.
– Страх часто живёт там, где нет света, – сказала мама, поправляя одеяло на Грише. – Но стоит зажечь хотя бы маленький огонёк – лампу, свечу, добрую мысль – и чудовища из теней превращаются в безобидные складки на занавеске.
– А самый стойкий свет, – добавил папа, – тот, что мы носим в себе. Смелость быть добрым. Умение улыбнуться в темноте. Вера, что утро обязательно наступит. Это и есть ваши огненные бабочки. Выращивайте их.
Соня кивнула, её глаза уже слипались, но на губах играла улыбка – отблеск того самого, медного пламени. Гриша зевнул, и в этом зевке, казалось, улетела последняя искорка, оставив после себя лишь глубокий, спокойный покой.
Комната была крепостью, островом света в океане ночи. А за окном, в чёрном небе, мерцали далёкие, холодные звёзды – другие светлячки, для других путешественников. И это было хорошо. Мир был полон света, нужно было только знать, где и как его искать.
А мама и папа, два самых главных светильника в их жизни, прошептали своё вечное, убаюкивающее заклинание:
«История окончена,
но волшебство всегда рядом,
стоит лишь закрыть глаза».
2. Танец ветра
В этот вечер за окном бушевала настоящая осенняя непогода. Дождь стучал в стекло частой, нетерпеливой дробью, а ветер гудел в водосточных трубах, выл в щелях и раскачивал ветки старого клёна, бросая на занавески сумасшедшие тени-марионетки. В комнате же было тихо, уютно и безопасно. Соня, закутанная в одеяло, слушала эту дикую симфонию за окном, представляя себе великана, который дудит в огромную трубу. Гриша, напротив, немного ёжился от каждого особенно сильного порыва. Мама зажгла ароматическую свечу с запахом корицы и печёных яблок, создав островок тепла и покоя. Папа подошёл к окну, посмотрел на бушующую стихию и обернулся к детям с хитрой, озорной улыбкой.
– Слышите? – спросил он, и его голос прозвучал таинственно сквозь шум ливня. – Это он не просто воет. Он… зовёт. Приглашает на бал.
– На бал? – удивилась Соня.
– Танец ветра, – кивнула мама, подливая масла в огонь свечи, отчего пламя заплясало. – Там нет пола и стен. Только небо, облака и музыка, которую создаёт сам маэстро Ветер. Он дирижёр, а всё вокруг – его оркестр.
Дети закрыли глаза. На этот раз они не исчезали, а… подхватывались. Сначала – ощущение лёгкого головокружения, будто их раскрутили. Потом – резкий, свежий, пьянящий запах грозы, озона, мокрой земли и свободы. Звук дождя за окном не стих, а трансформировался – стал звонким, многоголосым, окружающим со всех сторон.
Они открыли глаза на… Ничего. В смысле, на Всё. Они стояли на прозрачной, невесомой платформе посреди бескрайнего неба. Под ногами клубились, переливаясь серебром и перламутром, огромные, пушистые облака-матрасы. А вокруг, насколько хватало глаз, танцевала сама стихия.
Ветер здесь был не невидимой силой, а живым существом. Его нельзя было увидеть целиком, но можно было увидеть его следы, его тело, сотканное из потоков и вихрей. Он был прозрачным, как чистейший хрусталь, и в то же время переливался всеми оттенками неба – от бледно-голубого до свинцово-серого там, где он набирал силу. Он обвивал облака, придавая им причудливые формы – то драконов, то кораблей, то сказочных замков. Он раскачивал стаи высоко летящих птиц, будто это были бумажные змеи на невидимой нитке. И он… пел. О, это была музыка! Не мелодия в привычном смысле, а симфония шорохов, свистов, завываний и тишайших шепотов. Это был голос самого мира, древний и юный одновременно.
– Он не ломает, – прозвучал голос, который был самим этим ветром, его душой, входящей прямо в мысли. – Он приводит в движение. Он не разрушает старый порядок. Он создаёт новый. Танец – это жизнь. Застыть – значит перестать быть.
И дети почувствовали, как ветер мягко обвивает их, подхватывает. Не страшно. Как будто их взяли за руки самые надёжные и невесомые партнёры на свете. Их ноги оторвались от облачной платформы. Они парили. Нет, они танцевали.
Соня раскинула руки, и ветер закружил её в медленном, величественном вальсе. Её волосы и пижама развевались, становясь частью танца. Она смеялась, и её смех подхватывался и разносился ветром, превращаясь в звонкий перезвон невидимых колокольчиков.
Гриша сначала осторожничал, но потом, видя сестру, тоже отпустил себя на волю стихии. Ветер играл с ним, как с осенним листком – то подбрасывал вверх, к самым лазурным высотам, то опускал вниз, позволяя пробежать босыми ногами по холодной, упругой поверхности грозовой тучи. Он визжал от восторга, и этот визг сливался с воем ветра в единый, радостный клич.
Они летали-танцевали среди облачных гор и долин. Ветер показывал им свои владения: вот он гонит стадо пугливых, кучевых облачков; вот играет на струнах-проводах невидимой эоловой арфы; вот рисует на небе гигантские, мгновенно меняющиеся картины из перистых облаков. Он был художником, музыкантом, скульптором и хореографом в одном лице. И дети были его гостями, учениками, партнёрами.
– Я – дыхание мира, – прошептал ветер прямо в уши, и его голос то был ласковым бризом, то могучей бурей. – Я разношу семена, приношу дожди, очищаю воздух. Я несу перемены. И танец – это праздник этих перемен. Не бойтесь кружиться, не бойтесь отпускать контроль. Иногда нужно просто позволить нести себя. Довериться потоку.
И они доверились. Они кружились, кувыркались, падали в пушистые облака и снова взлетали. Они чувствовали не вес своего тела, а силу духа, лёгкость бытия, абсолютную, детскую свободу. Все тревоги, все «нельзя» и «осторожно» остались там, внизу, в комнате с тёплой свечой. Здесь были только небо, ветер и бесконечный, прекрасный танец.
Но даже самый прекрасный бал заканчивается. Ветер стал постепенно стихать, его потоки – мягче, музыка – тише. Он бережно опустил детей обратно на облачную платформу, теперь освещённую первыми лучами невидимого, сказочного солнца.
– Помните этот полёт, – сказал на прощание голос, теперь уже похожий на лёгкий, ласковый ветерок. – Помните свободу. Она не там, высоко. Она внутри. В умении отпустить обиду, в желании сменить занятие, в смелости сделать шаг в неизвестное. Я всегда рядом. В зефире, качающем занавеску. В сквозняке, хлопающем дверью. В вашем собственном дыхании. Просто откройте окно. Или… закройте глаза.
Облака под ними стали прозрачными, как сахарная вата, и растворились. Ощущение полёта сменилось твёрдостью матраса. Шум настоящего дождя за окном теперь казался не угрожающим, а убаюкивающим – отголоском той великой симфонии.
Они были дома. Свеча догорала, отбрасывая последние длинные тени. Мама улыбалась, глядя на их раскрасневшиеся, возбуждённые лица.
– Некоторые думают, что ветер – это хаос, – сказала она, гася свечу. – Но на самом деле у него свои правила, свой ритм. И если его слушать, а не бояться, можно услышать самую древнюю и самую весёлую музыку на свете.
– А ещё, – добавил папа, прикрывая окно, чтобы не дуло, – он напоминает, что застояться – хуже, чем ошибиться на повороте. Жизнь – это движение. Мысли, чувства, дела. Главное – выбирать хороших партнёров для танца.
Соня кивнула, ей ещё хотелось кружиться, и она перевернулась на другой бок, унося с собой в сны ощущение полёта. Гриша зевнул, широко-широко, вдохнув полной грудью воздух комнаты – и ему показалось, что в нём есть крошечная, свежая нотка того самого, высокого ветра.
Буря за окном утихала, переходя в ровный, мелодичный дождь. Комната была тёплым коконом, колыбелью, качаемой остатками танца. И где-то там, за стёклами, в темноте, великий невидимый танцор продолжал свой вечный, прекрасный бал, приглашая в него сны всех детей на свете.
А мама и папа, укрыв своих маленьких, отважных лётчиков, прошептали, завершая сказку и открывая дверь в мир грёз:
«История окончена,
но волшебство всегда рядом,
стоит лишь закрыть глаза».
3. Палитра для радуги
День был пасмурным и скучным, небо затянуто однообразной серой пеленой, с которой давно перестала капать даже тоскливая морось. Соня, сидя на полу, ворошила коробку с карандашами – все они казались сегодня какими-то блёклыми, невыразительными. Гриша пытался что-то нарисовать на листе, но мазки получались вялыми, и он в конце концов отшвырнул фломастер в сторону. В комнате царила серая, осенняя тоска. Мама, взглянув на хмурое небо и ещё более хмурые лица детей, хлопнула в ладоши – звук получился неожиданно громким и ясным.
– Знаете, чего сегодня не хватает? – спросила она, и в её голосе зазвучала весенняя нота.
– Солнца, – мрачно констатировал Гриша.
– Цвета, – поправила мама. – Самого важного волшебства. Волшебства оттенков.
Папа, до этого молча читавший газету, поднял голову, и в его глазах вспыхнула искра.
– Правильно. А раз его нет снаружи, его нужно создать внутри. Сегодня, – он встал и протянул детям руки, – мы отправимся туда, где рождаются краски. Не просто краски. А чувства, воплощённые в цвет.
Дети, уже привыкшие к чудесам, закрыли глаза с лёгким вздохом облегчения. На этот раз перемену они почувствовали носом. В воздухе повеяло запахами, которые невозможно было смешать в реальности: свежего темперы, масляной пастели, цветущих лугов, цитрусовой корки и… озоном, как после грозы, которая смывает пыль и открывает истинные цвета мира.
Они открыли глаза в Мастерской. Это было не помещение, а скорее пространство, парящее в мягком, рассеянном, молочном свете, будто внутри самой радуги до её рождения. Повсюду висели, лежали, плавали в воздухе сосуды, склянки, горшочки и просто сгустки цвета. Но это были не баночки с краской. Это были эмоции, пойманные и заключённые в форму.
Вот пузырь, переливающийся, как опал, – внутри него клубилась «Тихая Радость», цвет утра в деревне. Рядом – угловатый кристалл тёмного ультрамарина, от которого веяло спокойной силой и глубиной – это была «Мужественная Верность». В деревянной чаше искрилось и бурлило, как шампанское, золотисто-оранжевое вещество – «Безудержное Веселье». Лепестки гигантских цветов, разложенные на столе из света, были чистыми красками: алый – «Страстная Любовь», изумрудный – «Заботливая Нежность», лиловый – «Тайная Мечта».
– Это палитра для радуги, – прозвучал голос. Он был бархатным, глубоким, как цвет индиго, и звонким, как жёлтый хром. – Но не для той, что на небе после дождя. Для той, что живёт внутри каждого. Для радуги вашего настроения, вашего дня, вашей души. Здесь краски – это не пигмент. Это сущность.
Соня, затаив дыхание, подошла к струящемуся, акварельному облачку нежно-розового цвета – «Первая Нежность». Она протянула руку, и облачко коснулось её ладони. Оно не запачкало её, а подарило ощущение, будто её обняли самые мягкие в мире пуховики, и на щеках вспыхнул лёгкий румянец стыдливой радости.
Гриша, привлечённый бодрым, зелено-салатовым оттенком под названием «Озорная Смелость», сунул в него палец. И сразу почувствовал прилив энергии, желание бегать, прыгать и дурачиться, как весенний козлёнок. Он фыркнул и улыбнулся во всю ширину рта.
– Берите, смешивайте, творите, – пригласил голос Мастерской. – Ваша задача – создать сегодняшнюю радугу. Такую, какую вы хотите видеть. Такую, какая вам нужна.
И началось волшебство. Дети стали художниками своего настроения. Соня, осторожно зачерпнув ложкой из света немного «Тихой Радости» и капнув туда каплю «Заботливой Нежности», получила тёплый, персиковый оттенок – «Уютного Спокойствия». Она вылила его на пустую, светящуюся плоскость перед собой, и цвет растёкся, создав первый, нижний дугу их личной радуги.
Гриша, не мудрствуя лукаво, смешал «Озорную Смелость» с щепоткой золотого «Восхищения» – получился потрясающий, ярко-янтарный цвет «Приключения». Он шлёпнул его рядом, и вторая дуга заиграла, как осенний клён на солнце.
Они трудились, как заправские алхимики. Соня создала глубокий, мудрый синий, добавив к «Верности» крупинку «Тайной Мечты». Гриша, поэкспериментировав, выдавил из тюбика, похожего на стручок, чистейший, сияющий фиолетовый – цвет «Волшебства», который даже пах фиалками и звёздной пылью. Они смешивали, накладывали, растягивали цвета пальцами, кистями из света, а иногда и просто дуновением. Их личная радуга росла, становясь всё ярче, сложнее, прекраснее. Это была не просто полоска цвета. Это была картина их души в этот момент – со спокойствием, весельем, мечтой и капелькой волшебства.
Когда седьмая, фиолетовая дуга легла на своё место, вся конструкция вспыхнула изнутри мягким, сияющим светом. Радуга оторвалась от «холста» и медленно поплыла вверх, в молочную высь Мастерской. Она вращалась, переливаясь, и от неё на стены, на пол, на самих детей падали разноцветные блики, окрашивая мир в их собственные, созданные эмоции.
– Вот она, – прошептал голос, полный удовлетворения. – Радуга не для всех. Только для вас. Она сделана из того, что вы чувствуете и чего желаете. Запомните её рецепт. В серые дни вы всегда можете воссоздать её в памяти. Достаточно закрыть глаза… и вспомнить цвет «Уютного Спокойствия» или вкус «Озорной Смелости».
Радуга, совершив круг, начала медленно растворяться, не исчезая, а как бы впитываясь обратно в пространство Мастерской, оставляя после себя лишь тёплое, цветное послесвечение в воздухе. Сама Мастерская, сосуды с красками-эмоциями, тоже стали терять чёткость, таять.
И вот они снова сидели на полу в своей комнате. Серый свет за окном почему-то уже не казался таким унылым. Напротив, теперь в нём можно было различить десятки оттенков – серо-голубой, серо-сизый, серо-жемчужный. Коробка с карандашами у Сони вдруг показалась сокровищницей. А Гриша уже полз к отшвырнутому фломастеру – теперь он знал, какого он цвета. Цвета «Приключения».
– Мир полон красок, даже когда кажется серым, – сказала мама, подходя к окну. – Они прячутся в улыбке прохожего, в узоре на чашке, в воспоминании о лете. Нужно только захотеть их увидеть.
– А ещё, – добавил папа, поднимая с пола ярко-оранжевый карандаш, – наши чувства – это и есть самые лучшие краски. Когда нам грустно – мир становится синим. Когда мы злимся – красным. Когда спокойны – зелёным. Мы сами раскрашиваем свой мир. Так давайте выбирать яркие, тёплые, солнечные цвета!
Соня кивнула, взяла розовый карандаш и провела по краю листа – тонкую, нежную линию. Цвет «Первой Нежности». Гриша, схватив зелёный фломастер, с размаху нарисовал на своём листе закорючку, похожую на гору. Цвет «Озорной Смелости».
Серый день за окном продолжался, но в комнате теперь жила целая радуга. Она сияла в их глазах, отражалась в выбранных карандашах, витала в воздухе, пахнущем красками и детскими фантазиями.
А мама и папа, довольные тем, что смогли разогнать хмурые тучи над головами своих детей, прошептали, закрепляя волшебство:
«История окончена,
но волшебство всегда рядом,
стоит лишь закрыть глаза».
4. Лунная карусель
Ночь была не просто тёмной, а бархатной. Такой глубокой и насыщенной, что звёзды на ней казались не точками, а крошечными пробитыми дырочками в чёрном полотне, сквозь которые сочится свет иного мира. Луна, полная и тяжёлая, висела низко над крышами, отливая холодным серебром. Соня, прилипшая лбом к прохладному стеклу, следила за её неторопливым движением. Гриша, уже в кровати, вертел в руках игрушечную лошадку с облупившейся краской, но взгляд его тоже был прикован к лунному диску. В комнате царила та особая, густая тишина, которая бывает только в самом сердце ночи. Мама притушила все лампы, оставив лишь луну главным светильником. Папа, прислонившись к дверному косяку, смотрел то на детей, то на небо, и на его лице играла загадочная, почти лунатическая улыбка.
– Видите, как она медлит сегодня? – спросил он шёпотом, который был слышен так же ясно, как если бы он крикнул. – Не торопится за горизонт. Ждёт. Потому что у неё… есть развлечение. Но не для всех. Только для тех, кто ещё не до конца поверил, что ночь – это время сна.
– Лунная карусель, – прошептала мама, и её слова повисли в воздухе, как круги от брошенного в воду лунного камня. – Она вращается не на земле, а на самой границе снов и яви. Её кони вырезаны из лунных лучей, а гривы сплетены из падающих звёзд. Она катает по орбите сны, прежде чем отправить их в детские головки.
Дети закрыли глаза. И на этот раз переход был самым плавным и естественным. Они не проваливались и не взлетали. Они просто… приоткрылись. Сначала – лёгкая, сладкая тяжесть в веках, как от долгого созерцания огня. Потом – ощущение лёгкой, приятной прохлады, будто на лицо упала тень от облака, плывущего по ночному небу. И запах. О, этот запах! Лунного света, пыли с крыльев ночных бабочек, серебряной росы на паутине и далёкой, холодной космической пустоты.
Они открыли глаза и ахнули – тихо, беззвучно, потому что голос потерялся где-то в горле от восторга.
Они стояли на огромной, круглой, мерцающей платформе, которая парила в абсолютной пустоте. Под ней, далеко-далеко, как на дне колодца, тускло светилась игрушечная Земля с крошечными огоньками городов. А над ними раскинулось всё небо сразу – не полусфера, а целый купол, усыпанный бриллиантовыми россыпями созвездий. И в центре этого великолепия вращалась Она.
Лунная карусель. Это было самое нежное, самое изысканное сооружение, которое можно было представить. Её центральный столб был тонкой, изящной колонной из застывшего лунного света, переливающейся, как жемчужная раковина. От неё отходили тончайшие, почти невидимые нити-лучи, и на каждой висела не скамейка, а… существо. Не просто кони. Там был олень с ветвистыми рогами из хрустального инея. Лебедь с крыльями из опалового шёлка. Дельфин, выгнувшийся в прыжке, его тело сияло влажным перламутром. Крылатый лев с гривой из спутанных серебряных нитей. И даже дракончик, свернувшийся в кольцо, с чешуйками, как у зеркального карпа. Все они были неподвижны и в то же время полны скрытой жизни, будто замерли лишь на мгновение. Вся конструкция кружилась бесшумно, плавно, величаво, и от неё исходило мягкое, холодное сияние, озарявшее их лица лунными бликами.
– Добро пожаловать на ночной карнавал, – прозвучал голос. Он был звонким и чистым, как удар хрустального колокольчика, и в то же время глубоким, как сама ночь. – Выберите себе скакуна. Но помните – он выберет вас сам. По тому, какой сон вы носите в сердце сегодня.
Соня, заворожённая, сделала шаг к лебедю. Белоснежная птица склонила к ней длинную, изогнутую шею, и в её глазах-бусинах Соня увидела отражение тихого, спокойного сна о лесном озере и белых лилиях. Она осторожно забралась на его спину, обняв руками шею. Перья были прохладными и нежными, как лепестки лотоса.
Гриша потянуло к крылатому льву. Зверь повернул к нему свою гордую голову и тихо рыкнул – звук был похож на отдалённый раскат грома, смешанный с шелестом крыльев. В этом рыке Гриша почувствовал призыв к приключению, к полёту над горными хребтами. Он вскарабкался на льва и вцепился в его серебристую гриву.
