Путь героя

Герой, с окровавленным ртом, увидел это изменение. Он рванулся к ней, отшвырнув двух на пути, но их уже было слишком много. Они не нападали на него все сразу – они отрезали, мешали, лезли под ноги. Он бил, ломал, отшвыривал, но на смену одним приходили другие. Его оттеснили в тот же угол, прижали к стене. Он встал перед ней, спиной к ней, превратившись из атакующего в живой баррикад. Его руки были быстры, но против десятка голых рук и примитивного, но яростного желания – он был бессилен. Они окружали их, как стая гиен, уже чувствуя запах лёгкой добычи.

Ия смотрела на его спину, на вздрагивающие от напряжения плечи, на кровь, стекающую по его шее. Впервые за все годы она увидела на его лице, на том куске, что был виден, не ярость, не холод. Она увидела безысходность. Ту самую, что была когда-то на лице её отца у порога их дома. Осознание того, что ты не справляешься. Что стену проломят.

И в этот миг, когда чья-то костлявая рука уже протянулась поверх его плеча, чтобы вцепиться в неё, воздух прорезал звук.

Не крик. Не звон оружия.

Горн. Боевой горн. Короткий, резкий, пронзительный сигнал, знакомый до боли любому, кто прошел Кузницу. Сигнал «отбой». Сигнал власти.

Звук сработал, как хлыст. Дерущиеся замерли, будто окаменев. Те, что лезли на героя, отпрянули, озираясь с внезапным, животным страхом. В дверном проёме беседки, заливаемые грязным светом снаружи, стояли фигуры. Не просто люди. Солдаты. Одетые в тёмное, безликое, с закрытыми лицами. Они стояли неподвижно, но их поза, их молчаливое присутствие говорило яснее любых криков: игра окончена. Пришли хозяева.

Свалка рассосалась за секунды. Обитатели беседки, понурив головы, отползали в тени, стараясь стать невидимыми. В центре, среди опрокинутых скамеек и тел, остались лишь двое: он, всё ещё прикрывавший её собой, и она, прижавшаяся к его спине, с открытым, искажённым страхом лицом.

И тогда из-за сплошной стены солдат вышел один. Не такой, как они. Человек в тёмно-бордовом плаще с капюшоном, на груди которого горел жёлтый символ из трёх полос. Он шёл не спеша, его сапоги из чёрной кожи гулко стучали по деревянному полу. Он подошёл на расстояние вытянутой руки и остановился. Его лицо, покрытое сетью бледных шрамов, было спокойно. На губах играла лёгкая, неуловимая улыбка. Его глаза, светлые и холодные, были прикованы не к Ие, а к герою.

– Вот так встреча, – произнёс незнакомец, и его голос был удивительно мягким, почти дружеским. – Совсем не ожидал тебя тут встретить.

Он сделал паузу, и улыбка исчезла, сменившись деловитой строгостью.

– Так-так-так. Прошу, проследуйте за мной. Я помогу вам привести себя в порядок.

Это не было предложением. Это был приказ, облечённый в вежливую форму. И за его спиной стена из безликих солдат дышала молчаливым согласием.

Герой выдохнул. Это был не вздох облегчения. Это был звук тяжёлой, вынужденной капитуляции. Он медленно опустил руки, которые всё ещё были сжаты в кулаки. Повернулся к Ие, положил руку ей на плечо – жест одновременно защитный и направляющий.

Их путь к выходу из беседки пролегал сквозь строй. Солдаты стояли неподвижно, но их взгляды, сквозь узкие прорези масок, были прикованы к ним, особенно к ней. Снаружи, во дворе таверны, воцарилась неестественная, зловещая тишина. Все звуки веселья, драки, жизни – стихли. Будто гигантская рука накрыла это гнездилище шапкой. Только ветер шелестел тряпичными флагами на башнях.

Ия шла, чувствуя, как её учитель ведёт её не просто к главному зданию. Он вёл их из стихийного, животного хаоса – в хаос упорядоченный, холодный и куда более страшный. К людям, которые знали его имя. К прошлому, которое наконец-то их настигло.

Поднимаясь по узкой, скрипящей лестнице главного здания, Ия пыталась уловить хоть что-то в лице своего учителя. Но его профиль, освещённый прыгающим светом факелов в железных держателях, был каменным. Только мускул на скуле ритмично вздрагивал – тикали невидимые часы его терпения. Рука его на её плече не давила, но была твёрдой и не позволяла отстать ни на шаг.

Незнакомец шёл впереди, его плащ мягко колыхался. Он не оглядывался, будто был абсолютно уверен, что они последуют. Его солдаты растворились в темноте коридоров и двора, но Ия чувствовала их присутствие на своей спине – десятки невидимых, колючих взглядов.

Их привели не в общую залу, а в боковой флигель. Воздух здесь был другим – пахло не перегаром и потом, а воском, старым деревом и сушёными травами. Тишина была густой, давящей.

«Приведите себя в порядок, – сказал он, наконец обернувшись. Его взгляд скользнул по разбитой маске Ии, по крови на её губе, задержался на лице героя. – Мальчика твоего подлечат. А мы с тобой… поговорим. Когда будешь готов».

Дверь захлопнулась за Ией. Комната была маленькой, почти кельей: кровать, стол, таз с чистой водой и полотенце на табурете. В окно, забранное толстой решёткой, лился бледный свет начинающегося утра, смешиваясь с жёлтым отсветом фонарей снаружи. Ия машинально подошла к воде, смочила тряпку, стала оттирать с рук грязь и чужую кровь. Руки дрожали. В тишине отдавался каждый удар сердца.

В дверь постучали негромко, почти вежливо. Вошла девушка. Та самая, с клеймом. Она несла небольшой деревянный ларечек. Без слов, жестом попросила Ию сесть. Её движения были точными, быстрыми, лишёнными всякой эмоции. Холодные пальцы коснулись переносицы Ии, проверяя кость. Больно дёрнуло, но Ия сдержала стон. Девушка кивнула, достала из ларца склянку и пучок сушёных листьев.

«Не сломано, – её голос был тихим, плоским, как поверхность воды в колодце. – Разбита губа, ушиб. Пожуй это. Кровь остановит и боль уймёт».Она протянула Ие листья, её взгляд на мгновение встретился с её взглядом. В зелёных глазах не было ни жалости, ни любопытства. Была лишь глубокая, беспросветная усталость. Ия увидела на её тонкой шее, чуть ниже уха, чёткий, багровый шрам – три переплетённые полосы. Клеймо. Не татуировка – именно шрам, выжженный или вырезанный.

Девушка закончила, собрала свои вещи и вышла. Ия услышала, как снаружи щёлкнул засов. Не стража у двери – сама дверь оказалась запертой. Она подбежала к окну. Решётка была монолитной. Вид открывался на внутренний двор, теперь пустынный и мёртвый. Та самая беседка, где всё началось, стояла поодаль, похожая на развороченный скворечник. По двору, не спеша, прохаживался часовой. Его силуэт был безликим и неподвижным, как тень.

Она была пленницей. Уютной, чистой, но пленницей. Мысли метались, как пойманные птицы: «Форд… Друг? Почему тогда эта плен? Что они говорят сейчас? Что он расскажет? Что он… скроет?».

Комната напротив была другой. Просторной, почти пустой. Большие окна в противоположной от входа стене заливали её холодным светом предрассветья. На стенах – тёмно-бордовые гобелены с тем самым символом-трилистником. В камине, который занимал половину стены, потрескивали сухие, отборные поленья, но тепло от них не рассеивало лёд в воздухе.

Герой и его старый знакомый сидели у одного из оконных столов. Между ними стоял медный чайник и две пустые кружки. Форд разливал чай, его движения были неторопливыми, почти церемонными. Лицо его, иссечённое шрамами, казалось спокойным. Но глаза, светлые и пронзительные, не отрывались от гостя.

– Давно не виделись, Викен. Или можно просто Ви? – начал незнакомец, голос его звучал тепло, по-дружески.

Викен молчал. Он сидел, откинувшись на спинку стула, но в его позе не было расслабленности. Это была поза зверя, оценивающего ловушку. Его взгляд, холодный и тяжёлый, был устремлён в окно, будто он высчитывал расстояние до горизонта.

– Я ожидал кого угодно здесь встретить, но только не тебя, – продолжил незнакомец, лёгкая улыбка тронула его губы. – Да главное, в такой-то момент. Я отдыхал, оплатил целый день с парой прелестниц… А тут ты. Так что теперь ты мне должен, старый друг.

– Я здесь ненадолго, – наконец произнёс Викен, не меняя позы. Голос его был низким, без интонаций. – Говори, что тебе нужно. Закончим этот спектакль.

Улыбка на лице незнакомца не дрогнула, лишь в глазах промелькнула искорка чего-то жёсткого.

– Форд, говори дело. Кончай этот цирк, – Викен повернул голову, и их взгляды скрестились.

Форд медленно поставил кружку. Звук фарфора о дерево прозвучал неожиданно громко.

– Хорошо. Цирк, говоришь? – его голос потерял всю теплоту, стал ровным, деловым. – Мы тебя искали. Долго. А тут ты сам пришёл в наши руки. Ты понимаешь, что мы тебя не отпустим? Предательство. Дезертирство. Нарушение Кредо.

Он перечислил это, как бухгалтер зачитывает долговую расписку.

– За последнее – изгнание. Вернёшься на земли клана – смерть. За первые два… – Форд сделал театральную паузу, – казнь. Немедленная. Хотя кому я рассказываю? Мы с тобой оба в своё время приводили приговоры в исполнение. Только в этот раз весь этот список – твой.

Викен не моргнул.

– По идее, я должен был убить тебя на месте, как только наши взгляды встретились во дворе, – Форд отхлебнул чаю.

– Но клан сейчас… нестабилен. Старик доживает последние дни. Власть валяется под ногами. И я, как ни крути, сейчас тот, кто её почти что подобрал. Мой лагерь – сильнейший. Так что, по факту, твоя жизнь сейчас в моих руках. Пока что.

– Подсуетился, – скрипнул Викен, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки. Не дружеской. Признающей факт.

– Это да. Так что привело? – Форд снова стал «дружелюбным».

– На восток. Через горы – только этот путь.

– Интересно. А девчонка? – Форд наклонился вперёд. – Если товар, куплю. Дороже любого восточного князька. Нос поправим, не страшно.

– Она не товар, – ответил Викен резко, впервые изменив тон. – Ученица. Нашёл в вырезанной деревне. Взял с собой.

Форд откинулся на спинку стула, и на его лице расцвела неподдельная, почти детская удивлённость.– Ничего себе! Дружище, а дорога тебя изменила. Ты, который без колебаний… А тут взял в воспитание. И как, получается?

– Время покажет.

– Кстати, – поднял палец Форд, – сказал «вырезанной». Не совсем так. Иначе девочка была бы мертва.

– Доебался до слова, – выдохнул Викен. – Не меняешься.

– Ой, ну зачем так грубо! Вот тут ты тоже не изменился. Слушай, оставайся на ночь. Я всё оплачу. Отдохнёте. Завтра поток на восток меньше – уйдёте без очереди. Рядом со мной вам ничего не грозит.

– А если кто настучит, что ты меня не убил? – спросил Викен, глядя ему прямо в глаза.

– Здесь со мной только проверенные. Большинство – наши же, с курса. Можешь с ними поболтать, – Форд махнул рукой. – Но, Ви… Пока только здесь, со мной, ты можешь не прятаться. В других местах, даже увидишь меня – беги. Иначе драться будем насмерть.

– Понял.

– А как стану главой – подниму вопрос о реабилитации. Может, и вернёшься, если захочешь, – сказал Форд, и в его голосе снова прозвучала та самая, почти наивная надежда, что Викен помнил с курса.

Разговор растянулся на несколько часов. Чай сменился крепким, горьким вином. Они касались воспоминаний учёбы, скупых рассказов Викена о дороге. Но висевшее в воздухе главное никуда не девалось.

– Слушай, Викен, – наконец спросил Форд, став совсем серьёзным. – Почему ты ушёл? Всё же было. Влияние ты набирал. И в один день – оборвал.

Тишина повисла тяжёлой пеленой. Викен смотрел на пламя в камине.– Понял, что сила, которую в нас вковали, – это не только инструмент для чужих приказов. Ею можно менять что-то. По своей воле. А в клане ты – марионетка. Последние годы… политика клана была против тех, кто меньше всех заслуживал смерти. На последнем задании я отказался. Командир пригрозил… и кинул в меня топор. Чуть в голову не попал. Меня переклинило. Я его убил.

– Не переживай, так тому ублюдку и надо, – тихо, но с неподдельной злостью сказал Форд. – Каждую жертву пытал, хоть Кредо и запрещает. Подонок был хуже любой мрази. Я часто думал… Повторить твой поступок. Уйти. Искать себя. Использовать силу для чего-то своего. Но… испугался. Не знаю, как жить в большом мире один. Умею только убивать. Вот и остаюсь. А как стану главой… направлю весь гнев клана туда, куда надо. На настоящую мразь.

Он тяжко вздохнул, хлопнул ладонью по столу и поднялся.– Ладно. Отдыхай. Вам с девчонкой комнату с одной кроватью? – На его лице снова появилась та ухмылка, знакомая Викену с юности.

– С двумя, балда.

– Как скажешь. Тебя проводят. До встречи, друг.

Дверь закрылась. Викен остался один в огромной, тихой комнате. Он сидел неподвижно, слушая, как за дверью стихают шаги Форда, смешиваясь с далёким, приглушённым смехом откуда-то из глубин здания. Лёгкая, горькая улыбка тронула его губы. Друг. Всё так же наивен и так же опасен. Играл в свои игры, даже не подозревая, что сам уже давно – главная фигура на чужой доске.

Через несколько минут в комнату вошли двое в масках. Молча проводили его по длинному, слабо освещённому коридору к двери, за которой ждала Ия. Прежде чем зайти, он на мгновение остановился. Из дальнего конца коридора доносился тот самый смех Форда и весёлые, испуганные визги. Он покачал головой и толкнул дверь.

Ия сидела у окна, уставившись в сереющий двор. На столе перед ней стояли пустая тарелка и бокал. Она обернулась, когда он вошёл, и её лицо, бледное и испуганное, на миг осветилось слабым подобием облегчения.

– Как нос? – спросил он, снимая разгрузку и плащ.

– В порядке. Лечила та девушка… со шрамом.

– Отлично. Завтра выдвигаемся. Готовься ко сну.

– Я не усну! – вырвалось у неё, голос дрогнул. – Ничего не понятно! Кто он? Почему мы здесь? Что будет?

Викен медленно сел напротив неё, устало потер переносицу. Тень от решётки падала на его лицо, разделяя его на полосы света и тьмы.

– Спрашивай.

Ия выпалила вопросы, один за другим. Он отвечал скупо, но честно. Про Форда. Про дружбу. Про клан. Про убийство командира – отца Форда. Про то, что ищут его за предательство. Про то, как им повезло наткнуться именно на Форда.

– Твой друг знает? Про отца? – спросила она, глаза её стали огромными.

– Знает. Благодарен. Его отец был тварью. Форд его не признавал. Но стыдно всё равно.

– И… мы путешествуем из-за этого?

– Ха, нет, – он усмехнулся, и это была усталая, невесёлая усмешка. – Не из-за этого.

Он рассказал про символ, про статус, про шрамы-клейма. Каждое слово било по её представлению о мире, как молот по стеклу. Когда он закончил и велел спать, она лишь кивнула, подавленная.

Но сон не шёл. Она лежала, ворочалась, и новый вопрос горел в груди. Она встала и подошла к шторке, за которой он лежал.

– Дядь… а как та девушка стала… собственностью?

– Плен. После набега на поселение. Наш клан самый воинственный здесь.

– Шрам у неё… красноватый.

– Значит, недавно. Она наверняка ещё и красивая? Опиши.

Ия, морщась, описала: тонкая, бледная, светловолосая.

– Из соседнего клана, – заключил он после паузы. – Живут в пещерах. Светят особым камнем. Красиво там. Был.

Его голос прозвучал странно – отстранённо, почти ностальгически.

– Теперь спи. Завтра рано вставать.

Ответы, вместо того чтобы успокоить, породили новые вихри мыслей. Но тело, измотанное адреналином, взяло своё. Ия заснула, уткнувшись лицом в подушку, в позе, напоминавшей эмбрион.

Викен не спал. Он лежал на спине, руки за головой, и слушал. Тишина в коридоре была неестественной, нарочитой. Он знал эту тишину. Тишину засады. Он слышал, как где-то далеко скрипнула половица под чьей-то осторожной ступнёй. Как приглушённо звякнуло оружие. Он смотрел в потолок и ждал. Рассвет был ещё далеко. А ночь в таких местах всегда принадлежит охотникам. И теперь он точно знал – Форд, даже будучи «другом», никогда не отпустил бы его просто так. Не по законам клана. Не по законам этой земли. Разговор у камина был лишь передышкой. Перемирием перед бурей.

Он закрыл глаза, делая вид, что спит. Его дыхание стало ровным и глубоким. Но каждый нерв, каждая мышца была натянута струной. Он ждал щелчка засова, скрипа двери, шепота в темноте. Он ждал, когда прошлое, в лице старого друга, сделает свой последний, неизбежный ход.

Снаружи, за решётчатым окном, последние звёзды гаснут в поднимающемся с болот тумане. Глубокая ночь подходит к концу, уступая место серому, неверному рассвету, который обещал не свет, а лишь продолжение тьмы.

Глава 5. Восток

Щелчок засова прозвучал не в дверь, а в сердце.

Викен, уже не притворяясь спящим, лежал неподвижно, но каждый мускул его тела был сжат, как пружина. Он не слышал шагов – на чердаке над их комнатой кто-то осторожно переставлял ноги. Не в коридоре, а над ними. И ещё… лёгкий скрип дерева снаружи, под самым окном. Не воображаемый – настоящий, как ломоть хлеба на пустой желудок.

Он медленно повернул голову к Ие. Девушка спала, уткнувшись лицом в подушку, но сон её был чутким, поверхностным. Её брови были сведены, веки подрагивали. Она чуяла опасность кожей, как дикарёнок, выросший в лесу.

Звуков в коридоре не было. Это и было самым страшным. Таверна, которая всего час назад ревела, как раненый зверь, теперь затаилась. Полная, абсолютная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием дерева в стенах. Форд играл в свою игру, и первым ходом было тихое удушение надежды.

Викен осторожно поднялся. Пол под его босыми ногами не скрипнул. Он был из тех пород деревьев, что не помнят звуков. Подойдя к двери, он приложил ладонь к дереву – холодному, мёртвому. Нащупал засов. Он был на месте. Но это ничего не значило. Двери в Кузнице открывались не только наружу.

Он вернулся к своей кровати, натянул сапоги, не зашнуровывая, и беззвучно облачился в свой пропахший болотом и кровью плащ. Всё снаряжение было на нём ещё с вечера – старый инстинкт не позволял расслабиться в таких стенах. Потом он подошёл к Ие, коснулся её плеча.

Она вздрогнула и открыла глаза сразу, без пробуждения, будто и не спала вовсе. В её взгляде не было вопроса, только готовность. Он приложил палец к губам, затем показал жестами: «Одевайся. Тихо. Опасность».

Ия кивнула, её движения стали быстрыми и точными. Через минуту она была готова, её сумка висела на груди, как и у него, оставляя спину свободной для манёвра. Он подошёл к окну, осторожно отодвинул тяжёлую штору. За решёткой стояла кромешная тьма, но в ней что-то шевелилось – не ветер. Чьи-то силуэты, замершие в ожидании у подножия стены.

Он повёл её не к двери, а к противоположной стене, к массивному, резному шкафу. Отодвинул его – за ним была не стена, а ещё одна дверь, потайная, узкая, ведущая в служебный проход для прислуги. Форд забыл, или не знал, что его старый друг помнит планировку этих комнат лучше, чем собственные шрамы. Дверь открылась беззвучно, пропустив их в узкую, пыльную щель между стенами, пахнущую мышами и старой штукатуркой.

Они двигались по ней, пригнувшись, на ощупь. Где-то впереди, сквозь щели, пробивался тусклый свет факелов и доносились приглушённые голоса. Кто-то готовился. Они вышли к решётчатому люку, ведущему на один из внутренних балконов. Викен приоткрыл его на сантиметр – во дворе, в жёлтом свете фонарей, стояли десятки безликих солдат в плащах с тройной полосой. Они не двигались, просто ждали, обратившись лицами к их бывшей комнате. Форд, очевидно, решил не церемониться и взять их чистым перевесом сил на рассвете.

Балкон, на который они вышли, был пуст. С него открывался вид на тёмное, неподвижное болото и уходящую вдаль, едва заметную в ночи каменную нить дороги. Их путь лежал туда. Но до земли было метров пятнадцать.

Викен выбрал точку – декоративный карниз под балконом, потом – водосток, потом – выступающий камень в стене. Мысленно проложив маршрут, он показал его Ие. Лицо её под маской побелело, но она кивнула.

Он первым перелез через перила, нашёл опору для ног и, повиснув на руках, стал спускаться, цепляясь за малейшие выступы. Его движения были плавными, кошачьими, будто он не падал, а стекал по стене. Ия, зажмурившись на секунду, повторила за ним. Её движения были менее уверенными, но решимость гнала её вперёд.

Именно в тот миг, когда её ноги искали опору на карнизе, а руки уже дрожали от напряжения, из их бывшей комнаты раздался грохот. Дверь вышибли одним ударом, послышались крики, лязг оружия. Штурм начался.

Звук сработал, как кнут. Ия дёрнулась, её нога соскользнула. Она повисла на одних руках, зацепившись пальцами за неровность в камне. Викен, уже стоявший на узком водостоке этажом ниже, молниеносно качнулся в её сторону, поймал её за запястье в тот миг, когда её пальцы уже разжимались. Рывок был на грани – он едва не сорвался сам, но удержал равновесие, втащив её к себе на узкую опору. Они стояли, прижавшись к стене, сердце Ии колотилось так, что, казалось, его услышат сверху.

Сверху уже было не до них. На балконе, с которого они только что спустились, появились фигуры с факелами. Послышались крики: «Окно! Они на стене!»

Выбора не оставалось. Викен оценил расстояние до следующей точки – узкой, покатой крыши конюшни. Оно было слишком велико для Ии. Он встретился с ней взглядом и увидел в её глазах не страх, а холодную, ясную решимость. Она поняла. Кивнула.

Он оттолкнулся от стены и прыгнул. Его тело, сгруппировавшись, перелетело через провал темноты и приземлилось на скользкую дранку крыши с глухим стуком. В тот же миг он обернулся, протянул руки.

Ия прыгнула. Не так красиво, не так далеко. Она не долетела.

Викен рванулся вперёд, к самому краю крыши. Его рука, будто клешня, впилась в ткань её плаща в тот миг, когда она уже начала падать. Он поймал её. Но инерция была страшной. Его потянуло за ней, к обрыву. Он впился сапогами в дранку, которая затрещала и поползла под ним. На мгновение они замерли в хрупком равновесии – он, висящий над краем, она, болтающаяся в воздухе над тёмной ямой двора.

Сверху засвистели стрелы. Они били наугад, в темноту, но одна просвистела в сантиметре от его лица.

Собрав последние силы, он рывком втянул её на крышу. Они оба рухнули на дранку, которая затрещала жалобно, как кости. Над ними уже нависали факелы, солдаты карабкались по стенам, как пауки.

С крыши конюшни был только один путь – вниз. Они скатились по крутому скату и прыгнули в густую, чёрную жижу стоячего пруда за постройками. Холодная, вонючая вода приняла их, скрыла на мгновение. Они вынырнули уже у самой ограды, в тени частокола.

До дороги оставалось пятьдесят метров открытого пространства. Это был самый страшный отрезок. Они вылезли из воды и, не разгибаясь, побежали, прижимаясь к земле. С башен таверны раздались крики, засвистели стрелы, падая вокруг, как стальной дождь. Одна вонзилась в землю между ними, другая – сорвала клок с плаща Викена.

И вот она – каменная лента, уходящая в чёрное нутро болота. Они ступили на неё и побежали, не оглядываясь. Позади, на стенах таверны, вспыхнули огни, забили барабаны, поднимая тревогу. Но погони не последовало. Никто не станет бросаться в погоню по узкой дороге ночью – это верная смерть в трясине. Их выгнали, как зверей из норы, и теперь путь был только один – вперёд, сквозь Гнилое Море, в сторону восточных гор, которые стояли на горизонте тёмным, неприступным хребтом.

Они бежали, пока в ногах не появилась свинцовая тяжесть. Остановились только тогда, когда огни таверны окончательно растворились в ночном тумане, и их окружала лишь абсолютная, гнетущая тишина болота. Дорога под ногами была холодной и скользкой, по краям её пузырилась и шевелилась жижа. Воздух был густым и ядовитым.

Викен, опираясь на колени, отдышался и посмотрел на Ию. Она сидела на камнях, дрожа всем телом, но не от страха – от адреналина. Её глаза в прорезях маски горели.– Жива? – хрипло спросил он, как тогда утром.Она кивнула. Потом выдохнула одно слово, которое звучало почти как смех, почти как рыдание:– Демоны.

Он не стал ничего говорить. Просто протянул ей флягу. Они отпили по глотку воды, горькой от болотных испарений, и двинулись дальше. Ночь была в разгаре, а до гор ещё далеко.

Путь по болотной тропе стал для них не переходом, а чистилищем. Они шли в полной темноте, ориентируясь лишь на слабый отсвет звёзд на поверхности чёрной воды и на ощущение камня под ногами. Дорога была не прямой. Она петляла, делала неожиданные повороты, сужалась до такой степени, что приходилось идти гуськом, прижимаясь к стене. По обе стороны чавкало, булькало и вздыхало болото. Иногда в темноте вспыхивали бледные огоньки – болотные огни, блуждающие, как души. Иногда слышались всплески – что-то большое и скользкое плескалось в трясине неподалёку.

Они не говорили. Экономили силы и воздух. Единственными звуками были их шаги, тяжёлое дыхание и навязчивый, непрекращающийся гул комаров. Маски спасали от укусов, но не от их воя. Воздух был густым, им было трудно дышать – он словно сопротивлялся, не желая наполнять лёгкие.

Шли они так несколько часов, пока на востоке не стала проступать первая, грязно-серая полоса зари. С её появлением мир вокруг них проявился во всём своём уродливом великолепии.