Братья крови

Иван Судаков

Братья крови

Пролог

Из черновиков неоконченных воспоминаний Я.Б. (1922-1923 гг.)

Если бы мне нужно было начертить схему нашего общего детства, её центром был бы двор Второй гимназии. Не город, не страна – именно этот замкнутый четырёхугольник, вымощенный первым в Саратове асфальтом, который к полудню раскалялся и пах смолой. Это была наша вселенная.

Глеб-Соколиный Глаз был атаманом. Он восседал на парапете, у подножия бронзового Царя, и его приказы были законом. В его кармане лежал тот самый рубль – печать власти.

Рядом, на песке, я рисовал пальцем план Затона. Меня звали Длинная Рука, но главным моим оружием был циркуль. Яков-Чертёжник. Пока другие охотились на бизонов, я проектировал наше будущее убежище. Моя вера в чертёж, в линию, в расчёт была тогда абсолютной.

А Тимофей-Буйный Ветер был духом этого хаоса. Он носился по двору с таким исступлением, что казалось, ветер родился от его бега.

И была Соня-Рисовальщица. Она не играла – она фиксировала. Сидя под липой, она успевала запечатлеть всё: и профиль Глеба, и мои схемы, и летящую тень Тимофея. Она была памятью племени. Без неё всё это стало бы сном.

А над всем этим – Он. Большой Паша. Наш Маниту.

Гимназист последнего класса, он стоял, прислонившись к колонне, и читал. Казалось, он просто грелся на солнце, но мы знали: он охраняет. Когда дворник гнал нас с газонов, достаточно было Паше поднять взгляд. Он был нашим щитом.

Именно он тогда взял с нас клятву.

Мы тогда играли как всегда, Глеб достал перочинный нож – я уже не помню для какой надобности.

– Оставь, – сказал он. Голос у Павла был низкий, бархатный. – Кровь – для раненых. А верность скрепляют словом. Мы замерли. Его серьёзность была торжественнее любого ритуала.

– Дайте слово. Каждый. Не племени – друг другу. Если разбросает – найдётесь по этому слову.

И мы дали. Глеб – слово чести. Я – слово расчёта. Тимофей – слово ярости. Соня – слово памяти.Паша выслушал каждого и кивнул. В его глазах что-то дрогнуло.

А потом раздался голос сверху, из окна учительской:

– Иванов! Опять с этим сбродом? А латынь без тебя пройдет?

Тень скользнула по его лицу. Он потрепал Тимофея по вихру, кивнул нам и пошёл в здание.Мы остались одни. Где-то гудел пароход. Лика, наша будущая Травница, уже шептала что-то над разбитой коленкой Тимофея.

Это был последний день нашей империи.

Приписка Софьи Б. Саратов, 1924.

Нашла среди его бумаг. Переписала. Сегодня была там – двор уже не тот. Дети играют в Чапая. Подошла, посидела, посмотрела. Какой-то ребенок подбежал ко мне, спрашивает "Тетя, вы чья будете?"А я ничья.

Глава первая. Ванна

В