Роковой маршрут

Павел выпрямился. Дыхание его стало поверхностным. Он оглядел купе еще раз, теперь уже профессиональным, фиксирующим взглядом. Стакан. Ноутбук. Очки. Тело. Окно. Штора. Вентиляционная решетка. Все на месте. Ничего лишнего. Ничего не хватало.

Это была картина, которая не сходилась. Слишком чистая. Слишком тихая. Слишком совершенная, чтобы быть правдой.

Он отступил к двери, не поворачиваясь к телу спиной, как если бы оно было хищником, которое может ожить. В коридоре он закрыл дверь, повернул ключ, извлек его. Металл был теплым от его пальцев. Он стоял секунду, глядя на полированную поверхность двери, слушая гул поезда, который теперь казался насмешкой, звуком нормальности, которой больше не существовало.

Потом он пошел по коридору. Его шаги по глубокому ковру были бесшумны. Он миновал купе номер три, откуда доносился голос Алины Весниной, напевавшей что-то, миновал купе номер один, где Громов что-то сердито говорил по телефону. Эти звуки были из другого мира.

Он нашел начальника поезда Сергея в штабном вагоне. Тот изучал расписание на планшете, попивая крепкий чай из граненого стакана.

– Сергей Васильевич, – голос Павла был ровным, но в нем появилась новая, ледяная нота.

Сергей поднял взгляд, сразу насторожившись. Он знал этого человека двадцать лет и никогда не слышал в его голосе подобного.

– Что случилось?

– В купе номер два. Госпожа Романова. Она не отвечает. Дверь была заперта изнутри. Я открыл.

Он сделал паузу, выдерживая тяжелый, испытующий взгляд начальника.

– Она мертва.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и нелепое, как кирпич, упавший на бархатную скатерть. Сергей медленно поставил стакан. Звук стекла о пластик стола прозвучал оглушительно.

– Ты уверен?

– Да.

– Причины?

– Не знаю. Никаких признаков насилия. Видимо, яд. Или что-то еще. Вызывать врача?

Сергей уже поднялся. Его лицо было каменным, но в глазах метались молнии – расчет, страх, гнев.

– Врач ничем не поможет. Вызовем на следующей крупной станции. Есть связь? Красноярск через… три часа. – Он посмотрел на часы, его мозг уже работал как компьютер, просчитывая последствия, протоколы. – Никому ни слова, понял? Абсолютно. Запри купе. Ключ мне. Ты остаешься в коридоре, никого не подпускаешь. Я позвоню.

– Позвоните кому? – спросил Павел, протягивая ключ.

– Туда, куда положено, – отрезал Сергей. Но в его глазах Павел прочитал больше: звонок пойдет не только в медицинскую службу и не только в полицию. Он пойдет наверх, по особым каналам. Потому что смерть в поезде «Император» – это не ЧП. Это катастрофа.

Новость, как запах дыма, просочилась быстрее, чем любые официальные заявления. Еще до того как «Император» сделал внеплановую, десятиминутную остановку на безликой промежуточной станции «Таежная», где на перроне уже ждали три черных внедорожника, в вагоне-люкс знали.

Громов узнал от своего телохранителя Вадима, который уловил нездоровую суету среди проводников. Вадим доложил тихо, стоя в дверях купе, пока Громов доедал омлет. Громов положил вилку, тщательно вытер губы салфеткой. Его лицо сначала покраснело, потом стало землистым.

– Убита? Ты уверен?

– Фактов нет. Но проводники не носятся так из-за сердечного приступа, – сухо ответил Вадим.

– Черт… – Громов встал, прошелся по купе. – Эта стерва… то есть, эта женщина. Она везде сунет свой нос. Надо звонить. Нет, стой. Жди. Узнай, кто приехал.

Алина Веснина узнала, когда заметила, что Павел, всегда незримо присутствующий, исчез из коридора, а его место у купе номер два занял другой, незнакомый проводник с каменным лицом. Она приоткрыла дверь, поймала взгляд официантки Ольги, которая несла поднос и была бледна как полотно. Девушка, встретив ее взгляд, чуть не выронила поднос. Этого было достаточно. Алина закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Ее руки дрожали. Она подошла к зеркалу, посмотрела на свое отражение. «Умерла. Рядом. Убили». Она увидела, как ее глаза округлились от страха, и тут же взяла себя в руки. Выпрямила спину. На лице появилось выражение трагической озабоченности. Она репетировала его для будущих вопросов.

Сенатор Станкевич получил информацию первым, еще до остановки, по зашифрованному каналу от Сергея. Он выслушал, не перебивая, задал два уточняющих вопроса относительно состояния тела и возможных свидетелей. Положил трубку. Сидел неподвижно несколько минут, глядя на проплывающие за окном деревья. Потом открыл сейф, достал второй, «чистый» телефон, набрал номер.

– Да, – сказал он, когда на том конце ответили. – Инцидент произошел. Журналистка Романова. Да, та самая. Пока причина неясна. Расследование на месте начнется с минуты на минуту. Нужно обеспечить максимальную сдержанность в освещении. И контроль за процессом. Да, я здесь. Постараюсь минимизировать последствия.

Он говорил спокойно, как о сбое в поставках. Положив трубку, он вздохнул. Один раз. И снова его лицо стало непроницаемой маской.

Когда поезд, с шипянием тормозов, встал у платформы «Таежная», в вагоне уже витала паника. Но паника особого рода – тихая, придушенная, запертая в глотках. Никто не выбегал в коридор, не кричал. Купе были заперты. Люди ждали, прислушиваясь к звукам снаружи: к хлопанью дверей, к грубым голосам, к тяжелым шагам по гравию перрона. Это было похоже на ожидание штурма.

Волков вошел в вагон первым. Его появление было как удар хирургического скальпеля – резкое, точное, несущее холод. Он был в темном, немарком костюме, лицо – маска сосредоточенности без единой эмоции. За ним шла Анна Королева, молодая, собранная, но в ее широко открытых глазах читался подавленный шок от самой обстановки, от этой немыслимой роскоши, ставшей местом действия. За ними – два оперативника с чемоданами и техник.

Сергей встретил их в коридоре. Его попытка сохранить достоинство хозяина рассыпалась при первом же взгляде Волкова.

– Старший следователь Волков. Где тело?

– Купе два. Заперто. Я…

– Ключ.

Сергей протянул ключ. Волков взял его, не глядя, передал Анне.

– Осмотр. Полная фиксация. Ничего не трогать. Вы, – он повернулся к Сергею, – список всех пассажиров и персонала в этом вагоне и в соседних. Сейчас. И отдельное помещение для допросов.

– Ресторан закрыт, можно там, – быстро сказал Сергей.

– Не ресторан. Что-то меньшее. Кабинет, служебное помещение.

– Есть штабной вагон, мое купе…

– Идеально. Анна, начинай.

Анна уже надела бахилы и перчатки. Она кивнула, вставила ключ в замок. Дверь открылась.

Запах ударил сильнее. Теперь, в свете дня, который пробивался из коридора, картина была еще более сюрреалистичной. Анна замерла на пороге, делая панорамный снимок на планшет. Потом вошла, осторожно, ставя ногу так, чтобы не касаться ворса ковра без необходимости.

Волков остался в дверях, наблюдая. Его глаза, узкие и внимательные, сканировали пространство, как сканер. Он не смотрел на тело сразу. Он смотрел на контекст. Порядок. Полный, абсолютный порядок. Слишком абсолютный. Столик. Ноутбук. Стакан. Очки. Положение штор. Состояние постели. Отсутствие следов на ковре. Он видел то же, что и Павел, но его мозг уже раскладывал это на составляющие, строя и тут же отвергая гипотезы.

Анна приблизилась к телу. Она наклонилась, не касаясь. Ее дыхание перехватило. Ксения была красивой даже в смерти. И от этого было еще страшнее.

– Температура… окоченение началось, но не полное, – тихо проговорила она, больше для себя. – Смерть наступила, вероятно, 6-8 часов назад. Временной интервал… между полуночью и четырьмя часами утра.

Она увидела точку на виске. Достала лупу из кармана.

– Микроскопический прокол. Кровоизлияние минимальное. Возможно, инъекция. Нет признаков асфиксии, явных повреждений… – Она осторожно пальцами в перчатках приподняла веко. – Зрачки… не расширены. Странно.

– Яд, – сказал Волков из дверного проема. Его голос был сухим, без интонации. – Не наркотик, не удушающий. Нейропаралитик, вероятно. Быстродействующий. Смерть от остановки дыхания или сердца, без судорог, без борьбы. Профессионально.

– Стакан? – Анна кивнула на столик.

– Слишком очевидно. Проверят, но вряд ли. Скорее всего, чист. Убийца не глупее нас.

Он наконец вошел в купе, обходя Анну. Его взгляд упал на ноутбук.

– Его заберут. Взломать. Все личные вещи – в пакеты. Осмотри ванную. Следы борьбы, посторонние волосы, микрочастицы.

Он сам подошел к окну, потрогал раму, проверил замок. Закрыто. Герметично.

– Она впустила убийцу сама, – произнес Волков вслух, строя логическую цепь. – Дверь заперта изнутри. Значит, либо у убийцы был ключ, и он закрыл дверь снаружи, что маловероятно – Павел сказал, ключи только у него и у начальника. Либо убийца вышел до того, как дверь была заперта утром. Но Павел стучал с семи. Значит, убийство произошло до семи. Значит, убийца либо вышел до семи и как-то запер дверь изнутри… что невозможно. Либо…

– Он все еще здесь, – тихо закончила Анна, обернувшись. В ее голосе прозвучал леденящий душу смысл.

Волков кивнул.

– Или она. В списке пассажиров девять человек в этом вагоне. Персонал – пятеро. Все они теперь не просто свидетели. Все – подозреваемые.

Он посмотрел на тело Ксении, на ее застывшее, спокойное лицо.

– Идеальное убийство в идеальной ловушке. Прекрасная работа. Теперь наша очередь.

Снаружи, в коридоре, уже стояла тихая очередь из испуганных и разгневанных людей. Громов требовал объяснений. Алина Веснина, обернутая в шелковый плед, говорила, что чувствует себя небезопасно. Даже Станкевич вышел, стоя в стороне, молча наблюдая.

Волков вышел из купе, закрыл дверь. Он обвел взглядом собравшихся. Его присутствие заставило их замолчать.

– Всем в свои купе, – сказал он ровным, не терпящим возражений тоном. – До особого распоряжения покидать их запрещено. Завтрак будет доставлен. У вас будут взяты объяснения. Прошу соблюдать спокойствие. Расследование уже началось.

Он повернулся к Анне, которая вышла с чемоданчиком с уликами.

– Начнем с персонала. С этого… Павла. Потом – начальник поезда. Потом – официантка. Пока они еще не успели договориться.

– А они? – Анна кивнула на пассажиров, расходящихся по купе с обиженными и испуганными лицами.

– Они подождут. У них есть время. У нас его нет. До следующей крупной остановки – три часа. За это время нужно найти первую ниточку.

– А если не найдем?

Волков посмотрел на запертую дверь купе номер два, потом в окно, на мелькающие деревья.

– Тогда эта ниточка найдет кого-то еще. В таком замкнутом пространстве убийца не остановится. Ему некуда деваться. Как и нам.

Гул поезда, все это время бывший просто фоном, вдруг наполнился новым смыслом. Это был звук гигантской, стальной мышеловки, несущейся вперед по рельсам. И они все были внутри. И щелчок уже прозвучал.

Чужой среди своих

Купе начальника поезда, превращенное в импровизированный кабинет следователя, пахло теперь не только кожей и деревом, но и чужим, офисным холодом. Волков сидел за небольшим столиком, спиной к зашторенному окну. Перед ним лежал раскрытый блокнот с чистой страницей, рядом – диктофон, но он не включал его. Анна стояла у двери, прислонившись к косяку, стараясь быть невидимой, раствориться в интерьере. Она наблюдала за Волковым. Он не суетился, не перебирал бумаги. Он сидел совершенно неподвижно, глядя на дверь, будто ожидая, что она сама откроется и принесет ему истину. Его неподвижность была гипнотизирующей, почти угрожающей. Это была тишина перед выстрелом.

Первым вызвали Павла. Он вошел так же бесшумно, как и всегда, и занял указанный стул. Его руки лежали на коленях, ладонями вниз, пальцы вытянуты.

– Павел Игоревич, – начал Волков, не задавая вопроса, просто констатируя факт.

– Так точно.

– Расскажите о вчерашнем вечере. После ужина.

Павел начал рассказывать ровным, монотонным голосом, как будто зачитывал инструкцию. Он разносил вечерний чай, проверял запросы, в 22:30 пожелал всем спокойной ночи. В 23:00 совершил обход – все купе были заперты, из-за дверей доносились обычные звуки: телевизор у господина Громова, вода в душе у госпожи Весниной, тишина в купе номер два.

– Тишина? – уточнил Волков.

– Да. Ни звука. Госпожа Романова, судя по всему, уже отдыхала или работала в наушниках.

– А после полуночи?

– После полуночи я в вагоне не присутствую. Моя смена заканчивается. Я нахожусь в служебном купе в хвосте состава. Проход через вагоны в ночное время запрещен правилами.

– Кто-то мог пройти?

– Теоретически – нет. Все межвагонные двери в ночное время запираются с ключом. Ключи у дежурного проводника и у начальника поезда.

– Но если бы у кого-то был ключ? Или если бы дверь не заперли?

Павел помолчал. Его взгляд, обычно устремленный в пустоту, сфокусировался где-то на столе.

– Это было бы нарушением. Сергей Васильевич нарушений не допускает.

– То есть, невозможно?

– Я такого не говорил. Я сказал – это было бы нарушением.

Волков кивнул, делая пометку в блокноте. Не слово, а просто короткую черту.

– Вы открыли дверь сегодня утром. Опишите, что увидели. Детально.

Павел повторил то, что уже говорил. Но Волков заставил его вернуться к деталям: угол, под которым лежала рука, точное положение стакана, состояние постели, направление складок на халате. Он спрашивал о запахах, о температуре воздуха, о чувстве, которое испытал Павел. На последний вопрос проводник не смог ответить. Чувства не входили в его протокол.

– Кто из пассажиров, на ваш взгляд, проявлял к госпоже Романовой повышенный интерес? Или, наоборот, избегал ее?

Павел снова замолчал. Дольше, чем в прошлый раз.

– Господин Громов говорил с ней в ресторане вчера вечером. Кажется, он был чем-то взволнован. Госпожа Веснина также подходила к ее столику. Сенатор Станкевич… наблюдал.

– Наблюдал?

– Он всегда наблюдает.

– А молодая официантка? Ольга?

– Она выполняла свои обязанности.

– И все? Вы ничего не упускаете?

Павел поднял на него взгляд. Впервые за весь разговор в его глазах что-то мелькнуло – не эмоция, а тень усталости от этой игры.

– Я ничего не упускаю по определению, товарищ следователь. Но я и не добавляю ничего от себя. Я – проводник. Я вижу то, что происходит в вагоне. А что происходит в головах пассажиров – не мое дело.

Волков отпустил его. Когда дверь закрылась, он повернулся к Анне.

– Что скажешь?

– Он не лжет. Но и не говорит всего. Он боится. Не нас. Того, что здесь происходит. И, возможно, начальника.

– Страх – хороший мотив для молчания. Но не для убийства. Пока он чист. Но он – наша камера. Неисправная. Идем дальше. Громова.

Артем Громов вошел не как подозреваемый, а как хозяин, вынужденный уделить время назойливым проверяющим. Он был уже в другом костюме, но столь же безупречном. От него пахло дорогим лосьоном после бритья и едва уловимым – потом.

– Ну, следователь? Надеюсь, это ненадолго. У меня дела.

Волков указал на стул. Громов сел, развалившись, демонстрируя непринужденность, которой не было.

– Ваше имя, должность.

– Вы же знаете.

– Протокол требует.

Громов тяжело вздохнул, назвал.

– Описывайте ваши действия вчерашним вечером, начиная с момента, когда вы вернулись из ресторана в купе.

– Вернулся… часов в одиннадцать. Посмотрел новости. Поговорил с женой. Лег спать. Все.

– Вы не выходили из купе?

– Нет.

– Ваш телохранитель подтвердит?

– Конечно. Вадим дежурил у двери.

– Всю ночь?

– Да.

– Вы слышали что-нибудь подозрительное? Шаги, голоса?

Громов пожал плечами.

– В этом поезде не слышно ничего, кроме гула. Хорошая звукоизоляция.

– Вы общались с Ксенией Романовой вчера в ресторане. О чем был разговор?

Громов насторожился. Его пальцы сжали подлокотники.

– Обычная светская беседа. О погоде. Об искусстве. Она интересный собеседник.

– Она задавала неудобные вопросы?

– Какие, например? – голос Громова стал жестче.

– Например, о вашем бизнесе. О связях. О чем-то, что могло бы вас скомпрометировать.

– Нет. Не задавала. И не скомпрометировала бы. У меня все чисто.

– Она вела блокнот. Записывала. Это вас беспокоило?

Громов засмеялся, но смех был сухим, как треск сухого дерева.

– Беспокоило? Меня? Нет. Я привык к вниманию прессы. И к блокнотам.

– Вы знали, что она готовила материал, связанный с вашим окружением? С офшорными схемами?

Тишина в купе стала густой, как желе. Громов медленно выпрямился. Его непринужденность испарилась.

– Откуда вы это знаете? Это… непроверенная информация. Клевета.

– Я не утверждаю. Я спрашиваю: знали ли вы?

– Нет. Не знал. И даже если бы знал – это не повод для… для того, что случилось.

– А что, по-вашему, случилось?

Громов растерялся.

– Я… я не знаю. Несчастный случай. Болезнь.

– Болезнь, оставляющая микроскопический прокол на виске? – Волков произнес это тихо, почти нежно.

Громов побледнел.

– Я… я не в курсе деталей. И не хочу быть в курсе. У меня алиби. Я спал. Со мной была жена. Меня охранял Вадим. Задавайте вопросы другим. У этой женщины, я уверен, было много врагов.

– В этом поезде?

Громов понял, что проговорился. Он резко встал.

– Интервью окончено. Если будут вопросы – через моего адвоката.

– Вы не уезжаете, Артем Семенович. Никуда. Вы в поезде. Как и мы все. Дверь за вами.

Громов вышел, хлопнув дверью. Но звук был приглушен дорогой обивкой, получился жалкий, невыразительный щелчок.

– Нервы, – прокомментировала Анна. – Он что-то скрывает. И точно знал о расследованиях Ксении.

– Знать и убить – разное, – сказал Волков, снова делая в блокноте черточки. Целый лес черточек. – Но страх перед разоблачением – мощный мотив. Особенно для человека, который всю жизнь боится, что его примут за самозванца. Он мог запаниковать. Но организовать такое убийство… Сомнительно. Он – человек грубой силы, финансовых схем. Яд, прокол – это слишком изящно для него. Если, конечно, он не нанял профессионала. Что вполне вероятно. Вадим… интересная фигура. Вызовите его позже. А теперь – сенатор. Давайте посмотрим, как держится система.

Игорь Станкевич вошел так же тихо, как Павел, но с иным качеством тишины. Павел – это тишина пустоты. Станкевич – тишина заполненного, тяжелого пространства. Он сел, поправил манжет. Его взгляд был спокоен, почти отстранен.

– Игорь Леонидович, благодарю за готовность сотрудничать, – начал Волков, и в его голосе впервые появились формальные, почти бюрократические нотки.

– Это необходимо. Чем скорее будет прояснена эта неприятная ситуация, тем лучше для всех, – голос Станкевича был ровным, диктофонным.

– Расскажите, пожалуйста, о вашем вечере.

– После ужина я вернулся в купе и работал с документами. Приблизительно до часа ночи. Затем лег спать. Спал до семи утра.

– Работали с документами. Вас кто-нибудь видел?

– Проводник, полагаю, слышал стук клавиатуры. Я не закрывал дверь наглухо, было душно.

– Вы слышали что-то необычное?

– Нет. Как уже сказал господин Громов, звукоизоляция отличная.

– Ваше мнение о Ксении Романовой?

Станкевич слегка наклонил голову, будто обдумывая формулировку.

– Профессионал. Настойчивая. Иногда излишне. Такие люди часто наживают себе проблемы, лезут не в свои дела.

– Вы считаете, она лезла не в свои дела?

– Я считаю, что у каждого есть своя зона компетенции. У нее – журналистика. Есть и другие зоны, куда доступ ограничен по определению.

– Она угрожала какой-то из этих зон?

– Не мне лично. Но ее методы… ее любовь к сенсациям могла дестабилизировать и без того хрупкие равновесия в некоторых сферах. Это нежелательно.

– Настолько нежелательно, что ее стоило устранить?

Станкевич впервые за все время изменил выражение лица. Не поморщился, не нахмурился. Просто его взгляд стал чуть более сфокусированным, как луч лазера.

– Следователь, вы задаете опасные вопросы. Я говорю о политической и социальной целесообразности. Вы – о уголовном преступлении. Это разные плоскости. Я не одобряю то, что случилось. Это чудовищно. И главное – крайне нецелесообразно. Смерть известной журналистки в таком месте… это создает гигантские проблемы. Мне это не нужно. Никому из присутствующих здесь – не нужно.

Он говорил так, словно убийство было досадной технической ошибкой, сбой в логистике.

– Значит, по-вашему, убийца – иррационален?

– Или очень рационален, но в иной системе координат, которую мы не понимаем. Возможно, это была личная месть. Или действие третьей стороны, стремящейся всех нас скомпрометировать. – Он сделал паузу. – Ваша задача, как я понимаю, – найти исполнителя. Моя задача – минимизировать последствия для государства и общества. Надеюсь, наши цели не пересекутся враждебным образом.

Это была не угроза. Это была констатация. Волков почувствовал, как воздух в купе стал тяжелее. Этот человек не станет им мешать открыто. Он просто возведет вокруг расследования невидимую, непреодолимую стену. Все улики упрутся в нее и рассыплются.