Тень против света

— Саманта? — голос врача стал беспокойным, в нём скользнула тревога, как тень по воде.

Я моргнула несколько раз, пытаясь вернуть фокус. Черты его лица медленно собрались воедино — знакомые морщинки у глаз, мягкий изгиб губ, взгляд, который только что казался таким далёким и родным одновременно. Я смотрела на него так, будто видела впервые — и в то же время знала слишком много.

Потому что только что я видела… его. Его мальчика с огромной энциклопедией. Его упрямого подростка, сжимающего кулаки под партой. Его юношу с дипломом в дрожащих руках. Его мужчину, впервые надевающего белый халат и слышащего «спасибо» от чужого сердца.

Меня захлестнуло странное, почти невыносимое чувство — восторг, смешанный с облегчением, как будто пазл сдвинулся всего на миллиметр, но этого хватило, чтобы краешек истины блеснул в темноте. На мгновение внутри стало светло — тепло, золотисто, почти больно от этого света.

Но миг прошёл.

И пришла боль.

Резкая.

Беспощадная. Она прорезала голову, как раскалённый нож, — от виска к виску, от лба к затылку. Словно кто-то внутри меня с силой захлопнул дверь в то, что я только что увидела. Или, наоборот, — распахнул её слишком широко, а тело не было готово принять этот поток. Боль пульсировала, билась в висках, как второе сердце — злое, упрямое, требующее тишины.

Я постаралась улыбнуться — уголками губ, через силу.

— Всё в порядке, — выговорила я, не позволяя себе прижать ладони к вискам, не давая боли победить на его глазах. — Просто… задумалась.

Он кивнул — медленно, внимательно, но не стал задавать лишних вопросов. Просто положил на тумбочку ещё несколько таблеток — маленьких, белых, почти невесомых — и ровным, успокаивающим тоном объяснил, когда и как их принимать. Голос его был тихим, ровным, как всегда, но в нём сквозила та же забота, что и в воспоминании о мальчике, который когда-то мечтал стать именно таким врачом.

Потом он вышел. Дверь закрылась за ним мягко, почти беззвучно — лишь лёгкий щелчок замка эхом отозвался в тишине палаты.

Как только его силуэт исчез за порогом, я наконец позволила себе обхватить голову руками.

Это не помогло.

Боль пробивалась сквозь пальцы — горячая, острая, неумолимая. Она пульсировала в черепе, будто пыталась вырваться наружу, разбить кости изнутри. Я завалилась на подушку — медленно, тяжело, словно тело весило втрое больше обычного.

Что это было?

Я в самом деле только что видела его воспоминания?

Или мой измученный, сломанный мозг решил сыграть со мной жестокую, изощрённую шутку — подсунуть мираж, чтобы потом ещё больнее ударить пустотой?

Ответов не было.

Только всё та же пульсирующая боль в висках — тупая, упрямая, как второе сердце — и странное, тихое облегчение, которое разливалось внутри медленно, почти против воли.

Словно какой-то внутренний голос — спокойный, уверенный, почти ласковый — шептал на самом краю сознания: «Так и должно быть. Всё идёт правильно».

Но это было неправильно.

Невозможно.

Нельзя просто так заглядывать человеку в голову, врываться в чужие воспоминания, как вор в чужой дом. На каком основании я это сделала? Откуда взялась эта связь — внезапная, живая, болезненно яркая? И почему тело реагировало так яростно — будто отвергало что-то слишком знакомое, слишком родное, как мышца, которая годами не двигалась, а теперь её заставили резко согнуться и разогнуться?

Я ничего не понимала.

Абсолютно ничего.

Паника снова поползла вверх по горлу — холодная, липкая, как змея. Дыхание сбилось, стало рваным, поверхностным. Сердце рвалось в грудной клетке — билось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит наружу, оставив меня пустой оболочкой. Я пыталась просто дышать — не думать, не анализировать, не искать логику, просто удержаться за тонкую, дрожащую нить сознания.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Но силы были на исходе. Тело больше не слушалось.

Боль в голове достигла пика — ослепительной, белой вспышки — и в какой-то момент сознание просто отключилось.

Не провалилось в темноту.

А именно отключилось — резко, как лампочка, перегоревшая от перегрузки.

На самой границе сна вспыхнули размазанные силуэты — нечёткие, но отчётливо живые.

Огромный замок с высокими, устремлёнными в небо башнями — каменными, древними, покрытыми мхом и трещинами времени.

Перед ним — толпа людей, замершая в благоговейном молчании.

В центре — фигура человека. Высокая, мужская.

Он поднял руку — и из ладони хлынул язык света. Ослепительный, белоснежный, почти жидкий — как расплавленное серебро. Свет рос, ширился, заполнял всё пространство, и я падала в него. Без крика. Без сопротивления. Без страха.

Просто падала — легко, почти радостно, — и растворялась в этом сиянии.

А потом — темнота.

Густая.

Полная.

Без снов.

Без боли.

Только тишина.

Глава 3

***

В очередной раз я проснулась, когда за окном уже мягко сгущались сумерки, а стрелка старых настенных часов медленно подползала к восьми. Голова больше не ныла — та острая, пульсирующая боль, с которой я засыпала, исчезла, будто её и не было вовсе. Тело, ещё утром откликавшееся на каждое движение тихим, почти обиженным протестом, теперь ощущалось лёгким, почти невесомым, живым. Словно кто-то внутри меня незаметно перезарядил батарейки — или, может, просто дал передышку.

И вместе с этим чудесным приливом сил пришёл голод.

Самый обычный, приземлённый, но такой своевременный, что от него внутри разлилось почти детское облегчение. Я вспомнила указатели к столовой — видела их, когда спускалась во двор, — и решила не тревожить персонал звонком. Дойду сама.

Коридор встретил меня полумраком и тишиной — вечер уже сделал своё дело: большинство пациентов разбрелись по палатам, оставив после себя лишь слабый запах лекарств и далёкий гул вентиляции. Лишь две пожилые женщины сидели на скамейке у окна — тихо переговаривались, словно сами стали частью этой спокойной, почти сонной картины. Одна из них улыбнулась мне уголком губ — без слов, просто по-доброму, и я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ.

На этот раз я выбрала лифт. Двери распахнулись прямо напротив столовой — будто приветственно хлопнули створками, приглашая войти.

Внутри было так же тихо и мягко, как в коридорах. Несколько пациентов сидели за столами: кто-то медленно ел, кто-то просто молчал, уставившись в тарелку, словно пытался найти в еде ответы на вопросы, которые не задавал вслух. Свет ламп был тёплым, приглушённым — не резал глаза, а обволакивал. Я выбрала дальний столик у окна — там, где можно было смотреть на темнеющий двор и чувствовать себя чуть менее заметной.

Набрала себе двойную порцию: свежий салат с помидорами и огурцами, картофельное пюре — густое, кремовое, с лёгким ароматом сливочного масла, — и кусок курицы, ещё горячий, с хрустящей корочкой. Для позднего ужина это, конечно, тяжеловато, но после недели, когда я почти ничего не ела, я могла бы и целую кастрюлю умять без малейших угрызений совести.

Оставалось всего пара ложек пюре — я уже почти расслабилась, чувствуя, как тепло еды медленно разливается по телу, — когда напротив вдруг отодвинулся стул. Тихо, но уверенно. Кто-то сел.

Сердце вздрогнуло — странно, радостно, почти болезненно. На долю секунды я подумала об Идо: его улыбка, его тёплая ладонь, его голос, который всё ещё звенел где-то внутри. Я подняла взгляд — и замерла.

Совсем не он.

Я снова уткнулась в тарелку, словно там было что-то невероятно важное.

— Я присяду, ты не против? — раздался над головой низкий, уверенный мужской голос.

Ну разумеется! Мест же тут категорически не хватало. Осталось последнее, со мной.

— Вы уже сели, — ответила я, позволяя взгляду стать холодным и скользнуть по нему медленно, оценивающе. Белый халат — значит, персонал. Лет двадцать пять — двадцать семь, не больше. Светлые волосы, чуть взъерошенные, будто он только что провёл по ним рукой; светлые глаза — почти прозрачные, с лёгким зелёным отливом; и эта самодовольная, слишком широкая улыбка, от которой хочется отвести взгляд. Красивая внешность — да, безусловно. Но меня от него отталкивало где-то глубоко под рёбрами, на уровне инстинктов — как будто тело знало что-то, чего разум ещё не успел осознать.

— Я Леон, — представился он, садясь напротив без малейшего смущения. — А ты можешь не называть своё имя. Саманта, я тебя уже знаю.

Это имя снова ударило по нервам — остро, как по живому. Но я промолчала. В документах именно так и записано, спорить бессмысленно. Только внутри что-то болезненно сжалось.

— Я рад наконец увидеть тебя в сознании, — продолжил он, не отводя глаз. — Заходил к тебе в палату. Воду приносил.

Он снова улыбнулся — той же ровной, почти идеальной улыбкой. А мне эта улыбка резанула по внутренностям — словно нож прошёлся по старой ране, которую я даже не замечала.

Я всматривалась в него — почти машинально, слишком сосредоточенно, будто пыталась вытянуть правду из самой глубины его взгляда. Потому что слова звучали слишком странно. Слишком… пугающе.

И реальность дрогнула. Мягко. Как вода под ногами, когда ступаешь на тонкий лёд.

Перед глазами больше не было столовой — ни запаха еды, ни приглушённого гула голосов, ни тусклого света ламп. Я видела свою палату. Себя — спящую, неподвижную, с бледным лицом и закрытыми глазами. И его. Леон стоял рядом с кроватью — каждый день на протяжении недели. Приносил стакан воды и просто смотрел. Долго. Слишком долго. Не как врач. Не как случайный посетитель. Как человек, который ждёт. Или проверяет. Или… любуется?

По спине прошёл противный, ледяной холодок — будто кто-то провёл мокрой ладонью вдоль позвоночника. Голова разорвалась болью — резкой, ослепительной, выдернув меня обратно в настоящее: в запах больничной еды, в свет ламп, в стук ложки о край тарелки. Я вцепилась пальцами в край стола, чтобы не покачнуться. Дыхание сбилось — короткое, рваное. Перед глазами всё ещё мерцали осколки видения: его силуэт у моей кровати, стакан воды в руке, долгий, неподвижный взгляд.

— Забавно… — произнесла я, и голос мой опустился до холодного, почти шепотного тона, — я всегда думала, что менять воду в стакане поручают медсёстрам. Врачи обычно заняты чем-то более серьёзным.

— У меня было свободное время, — ответил он с лёгкой усмешкой, не отводя глаз. — Да и разве трудно принести воду такой красавице?

Он подмигнул — коротко, уверенно, будто это был комплимент, который должен был меня растопить. Меня снова передёрнуло — внутри всё сжалось, как от внезапного холода. И прежде чем я успела отвернуться или ответить, картинка всплыла в сознании сама собой — без спроса, без моего желания, резкая и живая, словно кто-то чужой включил проектор прямо в голове.

Та же столовая. Свет приглушён, почти интимный. Пустота вокруг — ни пациентов, ни персонала, только мы вдвоём. Леон сидит напротив — взгляд уже не человеческий, а хищный, раздевающий, жадный. Через мгновение он наклоняется ближе, и его губы почти касаются моих — дыхание горячее, тяжёлое, с привкусом чужой воли. Я чувствую его намерение — липкое, настойчивое, как паутина, — и от этого внутри всё сворачивается в тугой, тошнотворный узел.

Я резко вынырнула из видения — будто выдернули из воды за волосы. Новая вспышка боли пронзила виски, ослепительная, раскалённая. Что это было? Не может быть воспоминанием — я неделю провалялась без сознания, как мёртвая. Это было другое. Слишком живое. Слишком чужое. Как будто я увидела не прошлое, а его желание. Его намерение. Его фантазию. Меня затошнило — резко, до подкатывания к горлу. Какая же мерзость.

— Саманта, ты точно в порядке? — его ладонь накрыла мою — тёплая, уверенная, почти собственническая.

Я дёрнулась, будто меня тронули раскалённым железом. Кожа на запястье обожгло — не от температуры, а от отвращения.

— В полном, — выдавила я сквозь зубы. Ложка глухо стукнула о край тарелки — звук показался громче, чем должен был быть. Я поднялась резким рывком — единственное желание сейчас: выбраться отсюда, пока он снова не приблизился, пока не попытался снова прикоснуться.

— Подожди, — голос за спиной — низкий, настойчивый. Рука легла на моё плечо — крепко, не давая уйти.

Я вырвалась — резко, почти яростно — и развернулась к нему лицом.

— Приходи сюда в десять, — прошептал он так близко, что его дыхание коснулось моего уха, горячее и слишком интимное. — Я хочу тебе кое-что показать.

Внутри всё скрутило узлом — тугим, болезненным, как будто кто-то сжал рёбра ледяными пальцами. Я отступила на три шага — будто от пропасти, будто от него самого.

— Ещё раз тронешь меня — сломаю руку, — слова вышли шипением — тихим, но полным правды. Потому что если он попробует ещё хоть раз… я действительно смогу. И сделаю это без малейших колебаний.

На секунду свет над нами дрогнул — лампы мигнули, будто напряжение в сети скакнуло. Всё вокруг стало темнее, плотнее, воздух сгустился. Или это уже от боли у меня темнело в глазах — не разобрать.

— И свои мысли держи при себе, — добавила я, уставившись прямо в него, не мигая. — Или найди кого попроще, кому это понравится. Уверена, тебе хватит здравого смысла больше не попадаться мне на глаза.

Его взгляд дрогнул — на мгновение, едва заметно. Как будто он увидел в моих глазах не просто угрозу, а что-то ещё. Что-то, чего он не ожидал. Что-то, что заставило его на миг замереть. Он молча кивнул — коротко, без улыбки.

Я наконец смогла уйти.

***

Лишь в палате осознание обрушилось на меня почти физически — тяжёлым, холодным ударом под дых. Во мне просыпалось слишком много странного. Слишком чужого. Это пугало — не до дрожи в коленях, но отчётливо, глубоко, как будто кто-то внутри меня медленно поворачивал ключ в давно забытой двери.

Сила, что теперь жила во мне, ощущалась не моей. Будто тело сопротивлялось ей — каждый мускул, каждая клетка протестовали против этого вторжения. Но разум… разум знал.

Это моё.

Всегда было моё.

Видеть чужие воспоминания. Чужие желания. Чужие намерения. Проникать в самую глубину чужой головы — как в открытую книгу, как в чужой сон. Это часть меня. Не дар. Не проклятие. Просто часть. Та, которую я когда-то потеряла вместе с именем, вместе с прошлым, вместе с падением с крыши.

Только тело будто не хотело верить. Будто чужим во всей этой истории была именно оболочка — эта кожа, эти кости, эти мышцы, которые всё ещё ныли после «чуда» выживания. Словно они помнили другую меня — ту, что не умела заглядывать в чужие души, ту, что была обычной, уязвимой, без этой странной, болезненной силы.

Мысль пронзила меня новой вспышкой боли — острой, как раскалённая игла, вонзившаяся в висок. Я вскрикнула — коротко, глухо, почти беззвучно.

Что за дерьмо происходит?!

Я схватилась за голову обеими руками, пытаясь удержать мысли хоть как-то, пытаясь дышать ровно — вдох через нос, выдох через рот, медленно. Но каждый вдох приносил только новую волну — тошноту, головокружение, ощущение, что череп вот-вот треснет пополам. Если каждое воспоминание, каждый чужой взгляд, каждое намерение будет приходить вот так — с болью, от которой мутнеет мир, темнеет в глазах и хочется выть, — то лучше вообще ничего не вспоминать. Лучше позволить себе забыть всё и прожить какую-нибудь новую, пустую, безопасную жизнь. Без видений. Без боли. Без чужих теней в голове.

Я не заметила, когда снова провалилась в сон.

Он пришёл тихо, без предупреждения — просто накрыл, как тяжёлое одеяло, и утянул вниз.

И в этот раз я увидела Идо.

Но совершенно другим.

На нём была странная одежда, будто из иной эпохи, из книги или из другого мира. Лицо строгое, холодное, без тени той светлой, обезоруживающей улыбки, которую я видела в столовой. Только надменность в уголках губ и в прищуре серых глаз. И жалость.

Эта жалость была хуже удара. Она смотрела прямо в меня — глубокая, почти презрительная, как будто он видел во мне не человека, а сломанную игрушку, которую уже не жалко выбросить.

Мне стало жутко.

И больно — не в голове, а где-то глубже, в груди, там, где раньше теплилось крошечное чувство безопасности при мысли о нём.

Потом всё растворилось в пустоте — образы растаяли, как дым на ветру, и уже обычный сон смягчил остатки тревоги. Он пришёл тёплым, бездонным, без сновидений — просто темнота, которая укрыла меня, как старый друг.

Глава 4

Следующие два дня пролетели почти незаметно — как дым, который рассеивается, не оставляя следа. Я спала долгими, тяжёлыми отрезками, ела механически, без аппетита, но заставляя себя проглатывать каждую ложку, и снова спала. Между сном и сном я бесцельно бродила по территории больницы — по коротким дорожкам парка, по коридорам с запахом антисептика и кофе из автомата, слушая шорохи чужих шагов, обрывки разговоров, далёкий звон колёсиков тележек. Иногда позволяла себе слабость — заглядывала в чьи-то воспоминания, хотя уже знала, чем это закончится: острая, раскалённая боль, будто кто-то сжимает виски ледяными пальцами изнутри. Но порой казалось, что я начинаю к этой боли привыкать… или она действительно становится слабее, притупляется, как старая рана, которая ноет, но уже не режет до кости.

И всё же оно того стоило.

Я видела чужую жизнь так близко, будто проживала её вместе с ними — их тепло, их маленькие радости, их тихое человеческое счастье. Мужчина у регистратуры — его уютный дом с деревянным полом, двое детей, бегающих по гостиной, беременная жена, лежащая сейчас в отделении; как он каждой клеткой души ждал встречи с ней, как считал минуты до конца смены. Бабушка в коридоре — её память уносила меня к морю: она была молодой, звонкой, с развевающимися волосами, окружённая друзьями и солнечным светом, смех её звенел, как колокольчики. Столько теплоты, простого, непритязательного света, который не принадлежал мне… но хотя бы можно было погреться рядом, постоять у чужого костра, пока мой собственный давно погас.

Раз своих воспоминаний у меня не было.

Так что я цеплялась за чужие — нежные, домашние, живые.

Такими мои… наверное, никогда и не были.

За эти дни меня так никто и не навестил. Телефон лежал мёртвым грузом в сумке — я даже не пыталась искать зарядку. Пугала мысль о пустом экране, о тишине, которая могла оказаться громче любого крика. Казалось, будто эта тишина ранит сильнее, чем любая правда. Поэтому я оттягивала этот момент сколько могла — день за днём, час за часом.

Идо тоже не появился.

И, честно говоря, я ждала. Ждала его так, как не ждала никого и никогда. Хотела снова увидеть его лицо — ту тёплую, почти солнечную улыбку, которая на миг разгоняла холод внутри. Не знаю, что именно меня так тянуло к нему: его внешность, его свет, его спокойная сила — или моя обрывочная память, которая цеплялась за крошечную надежду: увижу его — и всё вернётся. Хотя бы кусочек. Хотя бы ощущение «это было моё».

Но он так и не пришёл.

Хотя я сама ничего не сделала. Не спросила у врачей, не узнала номер его палаты, даже не поинтересовалась его состоянием. Просто… позволила себе ждать. И теперь сидела в полном неведении — всё ли с ним хорошо? Выписали ли его? Или он вспомнил что-то важное… и понял, что связываться со мной — ошибка? Что я — ошибка? В голове роились десятки «может быть». И ни на одно не было ответа.

Но и винить его я не могла — я ведь сама не сделала ни единого шага навстречу.

Просто сидела и ждала, как ждут чуда, которое уже не верится.

Да и было чувство — тихое, но настойчивое, — будто если я снова увижу его, память всё равно не вернётся. Словно наша первая встреча была случайной вспышкой, подарком судьбы, который уже исчерпал себя. Город слишком велик, люди слишком быстро рассеиваются, а случайности не любят повторяться — по крайней мере до тех пор, пока память не вернётся. А она молчала.

Что ж, значит, так и будет.

К тому же, сейчас у меня хватало других забот. Пора было перестать гонять эти бесконечные мысли по кругу, собрать вещи и наконец отправиться домой. Сегодня меня выписывали.

Тело больше не ныло — ни единой тянущей боли в мышцах, ни саднящих следов от падения. Синяки исчезли, царапины затянулись, будто их и не было никогда. Лишь пустота в голове — густая, бездонная — напоминала о том, что я каким-то невозможным чудом выжила после десятого этажа.

Наконец можно было сбросить эти бесформенные бело-серые больничные тряпки, переодеться во что-то человеческое и покинуть палату. Перед выпиской заглянул врач — тот самый, с тёплым взглядом и морщинками у глаз. Спросил, как себя чувствую, выписал пачку таблеток и… протянул направление к психиатру. Логично. По бумагам выходило, что я пыталась свести счёты с жизнью, так что осмотр у психолога и психиатра — вполне ожидаемый пункт программы. Я взяла бумагу, кивнула, не споря. Внутри шевельнулось что-то похожее на благодарность — не за направление, а за то, что он хотя бы спросил.

Заодно я попросила его подсказать, как добраться до моего дома. Показала адрес в паспорте — оказалось, место не из тех, куда можно дойти пешком за пять минут. Но транспорт ходит часто, маршрут простой, так что заблудиться почти невозможно.

Поблагодарив врача, я забрала сумку. На прощание помахала нескольким бабушкам, что уже успели со мной познакомиться и даже угостить конфетой из тумбочки. Они улыбнулись в ответ — тепло, по-матерински, — и я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ.

И наконец вышла на улицу.

Утро встретило тёплым солнцем и живой суматохой — люди спешили кто куда: кто-то бежал с кофе в руке, кто-то толкал коляску, кто-то разговаривал по телефону, громко смеясь. А я, напротив, никуда не спешила. Шагала медленно, рассматривая всё вокруг: машины, блестящие после ночного полива, окна, в которых отражалось небо, кусты с первыми яркими цветами, лица прохожих — усталые, довольные, равнодушные. Эти мелочи казались успокаивающими — обыденными, настоящими, не требующими от меня ничего, кроме того, чтобы просто идти.

На остановке я простояла всего пару минут — нужный автобус подъехал почти сразу, будто ждал именно меня. Внутри было малолюдно: несколько человек дремали у окон, кто-то листал телефон. Я села у стекла и следующие полчаса просто смотрела, как шумный центр постепенно сменяется более тихим, ухоженным районом — деревья становились выше, дома — ниже и светлее, воздух — чище.

Оказалось, мой дом стоял почти у самого леса, рядом с озером — настоящий оазис среди каменных громад. Высокие здания из белого и тёплого коричневого кирпича вздымались словно башни, но между ними — детские площадки с яркими горками, зоны отдыха с деревянными скамейками, ровные ухоженные дворы, где уже цвели первые тюльпаны. Я прошла мимо стадиона, где кто-то в наушниках наматывал круги, мимо школ и детских садов с разноцветными заборами. Потом — через маленький сквер с фонтаном и прудом, где лениво крутились золотые рыбки, а утки важно вышагивали по берегу. И вот я стояла перед своим домом — высокой, современной многоэтажкой с панорамными окнами, отражавшими утренний свет и голубое небо. Дом выглядел… уютно. Дорого. И совершенно чужим.

Я могла бы сразу подняться наверх, но мысль о том, что продукты в холодильнике за эти дни наверняка мутировали в нечто живое и опасное, быстро отрезвила. Поэтому я завернула в ближайший магазин — буквально через дорогу — и набрала всего, что можно приготовить за считанные минуты: хлеб, молоко, яйца, йогурт, пачку замороженных овощей, кофе в зёрнах. Руки сами знали, что брать — будто тело помнило привычки, которых разум ещё не вспомнил.

Паспорт ещё раз подсказал номер квартиры: 298. Я вышла из магазина с пакетом в руке, подняла голову и посмотрела вверх — на своё отражение в стекле высотки. Девушка с тёмно-каштановыми волосами, собранными в небрежный хвост, с ярко-голубыми глазами, в которых уже не было той потерянной пустоты. Она выглядела… живой. Усталой, но живой.

Я улыбнулась ей — осторожно, почти робко.

И пошла к подъезду.

***

В лифте я нажала кнопку пятнадцатого этажа. Двери разъехались с тихим вздохом, открыв длинный, приглушённо освещённый коридор с мягким ковром и запахом чужого кофе. В самом конце, справа, ждала моя дверь — тёмно-коричневая, с аккуратной латунной табличкой.

Пакет с продуктами впивался ручками в ладонь — пришлось поставить его на пол. В сумке нашлась связка ключей — шесть штук. Я невольно скривилась. И зачем мне столько? Словно я когда-то жила в крепости с кучей секретов.

Первый ключ не подошёл.

Второй — тоже.

Третий застрял — я дёрнула его с раздражением, и он вышел с неприятным скрежетом.

Четвёртый болтался в замке свободно, насмехаясь.

Пятый даже не приблизился.

Оставался последний.