Гасконец. Том 3. Москва

Это был уже вечер, мы точно были одни – прогуливались на лодке по одному из бесчисленных озёр Стокгольма. Отплыв подальше от берега, доктор с улыбкой пересказал мне весь список заказов.

– Но вы же образованный человек, – не поверил я.

– Я ведь не говорю, что плоть мумии сработает, – пожал плечами доктор. – Я говорю, что она стоит ровно столько, чтобы внести её в годовые расходы.

– Вы просто хотите разорить эту девочку.

– Вы знали об этом, с самого начала.

– Но она же вам нравится! Вы так тепло высказываетесь о ней.

– Раскрою вам секрет, шевалье, – улыбнулся доктор. – Я мирный человек и всем сердцем ненавижу войну. Я бы всех королей заставил закупать новые платья и настойки из мумий, вместо ружей. Просто если я буду делать это на родине, я просто приведу войну домой.

В его словах была истина. Я замолчал, налегая на вёсла. А доктор Бурдело рассмеялся, совершенно невпопад. Потом он пояснил мне свою же шутку:

– Да и таланта к наукам у Королевы куда больше, чем у нашего дорого Людовика, так что я оказываю миру сразу две услуги. Лишаю мир и плохой генеральши и плохого учёного.

На следующий день Бурдело снова был у Королевы Кристины, но уже не как врач, а как друг. Я проводил его до дворца и был оставлен до трёх часов дня. Пьер сказал, что сейчас пришла пора моды. И он будет рассказывать Её Величеству о том, как ей нужен тяжелый шёлк и бархат. Я какое-то время побродил рядом с дворцом, а потом пешком отправился в сторону. Разумеется, военная мощь шведского флота заботила меня всё сильнее и сильнее.

В порту (в той части, в которую меня пустили) я насчитал с десяток кораблей. Я точно знал, что часть шведского флота сейчас у северных границ Империи. Блокирует любую помощь, что могла прийти из Испанских колоний. Гигантские парусники, что стояли на приколе, внушали уважение и одну мысль: «А что с флотом сейчас в России, за тридцать лет до рождения Петра I?»

Размышляя о том, что можно предпринять и кто вообще меня станет слушать в Русском Царстве, я провёл добрый час. Прогулка по порту, так или иначе, была мне в радость. Морозный воздух и ветер бодрили. Я понял, как соскучился по хорошим холодам в своей Гаскони.

Уже переходя по мосту, ведущему на тот остров с непроизносимым для меня названием, где стояла наша гостиница, я заметил едущую на встречу карету. Отошёл в сторону, но к моему удивлению, карета не пронеслась мимо. Кучер крикнул что-то, ему ответили, и лошади начали замедлять ход. Карета остановилась ровно передо мной. Из окна высунулся сияющий Карл Густав.

– Мой шевалье! – воскликнул он по-французски.

– Ваше Сиятельство, – поклонился я.

– Не хотите прокатиться?

– Как я могу вам отказать?

Дверь кареты распахнулась, и я залез внутрь. Карл Густав с улыбкой пожал мне руку. Технически, я-то тоже «Ваше Сиятельство».

– Вы заняты сегодня? – спросил меня пфальцграф.

– Мне нужно будет сопроводить доктора из дворца, когда он закончит там свои дела.

– С моей кузиной? – как-то нехорошо усмехнулся Карл Густав. Я кивнул.

– Уверяю вас, доктор Бурдело порядочнейших из всех известных мне лекарей, – рассмеялся я, не солгав ни в одном слове.

– Может быть, это лишь бросает тень на всю французскую медицину? – пожал плечами Карл Густав. Я ничего не ответил. Мы проехали через мост, возвращаясь в порт.

– Чем я могу быть вам полезен сегодня? – спросил я.

– Если честно, я просто хотел прокатиться с вами немного. Обсудить дела во Франции и в Европе. Мы же с вами давние союзники, – пожал плечами пфальцграф.

Я выглянул в окно. Мы проезжали мимо порта.

– А куда мы едем? – спросил я.

– В Эребру, – ответил Карл Густав. Видя моё недоумение, он с улыбкой добавил:

– Это замок, недалеко от Стокгольма.

– Мы покидаем город?

– Почему нет? Скоро мне возвращаться на войну, хочется отдохнуть. Балы мне наскучили. В Эребру меня уже ждут. Вас там встретят как королевского гостя.

Я всё понял. Только увидев меня, Карл Густав сразу же разработал план. Скорее всего, сегодня доктору Бурдело должны были кинуть перчатку. Понятия не имею, что пфальцграф планировал делать со мной до этой случайной встречи. Но сейчас, увидев возможность меня попросту увезти и пользуясь тем, что мы оба должны были сохранять лицо, он решил изменить свой план.

– Если я попрошу меня высадить, Ваше Сиятельство? – спросил я прямо. Карл Густав пожал плечами.

– Тогда я пойму, мой дорогой шевалье, что вы не слишком то дорожите возможностью заключить со мной сделку.

– Через восемь лет? Простите меня, Ваше Сиятельство, но мои обязательства перед доктором всё-таки важнее, чем отдых в загородном замке.

– У вас есть обязательства перед доктором? Он разве дворянин?

– Дворянин мантии, Ваше Сиятельство.

– Давайте уже перейдём на «ты», мой шевалье?

– Хорошо. Давай на ты, пфальцграф.

Я понял, что пришла пора бессовестной лести и лжи. Мне это не нравилось, причём в этот раз и остатки д’Артаньяна тоже противились такому решению. Но выбора как будто и не было. Единственным мои оправданием было то, что Карл Густав сам тот ещё хитрец.

– Швеция слишком ценный для Мазарини союзник, – сказал я.

Карл Густав кивнул, не сводя с меня пронзительных и умных глаз.

– Так что, Его Преосвященство не простит, если хотя бы волос упадёт с головы человека, в котором он уверен, как в докторе.

– Мазарини уверен в докторе Бурдело? – улыбнулся Карл Густав.

– Как в лекаре. Пьер может быть франтом, может чересчур увлекаться балами, но для Франции важно, чтобы дочь человека…

Я замялся, но Карл Густав доброжелательно продолжил за меня:

– В которого Ришелье вложил столько денег?

– Пусть будет так. Для нас важно, чтобы девушка, мы надеемся помнящая о старой дружбе своего отца, была в добром здравии.

Карл Густав тихо рассмеялся, когда я сказал про «дружбу». Понятное дело, что пфальцграфа это слово позабавило. И что никакой веры в добрые намерения Ришелье у него не было.

– Как скоро Франция объявит войну Свободным Нидерландам, которые так рвалась защитить от Испании? – спросил он.

– Не могу знать, пфальцграф. Но между Швецией и Францией целая Империя. Даже если мы, по воле Божьей, станем соседями… разбираться с этим будут уже наши внуки.

– Ты не задумываешься о своей ответственности перед внуками?

– Я не король и никогда им не стану? А ты? – безо всякой задней мысли ответил я.

Карл Густав не ответил. Мы проехали порт и выехали на очередной мост.

– Останови карету, раз уж мы так подружились, – сказал я. – Пьер не враг Её Величеству.

– Поверь, у меня и мысли не было, что он может её отравить или залечить, – сказал пфальцграф.

– Но он тебе не нравится?

– Моя дядя не хотел бы, чтобы Швеция превратилась в столицу балов и наук. У нас другая судьба.

Я вздохнул.

– Останови карету, раз уж мы оба хотим остаться друзьями, союзниками и будущими компаньонами.

Карл Густав кивнул. Он постучал по крыше кареты и та начала замедлять ход. Затем пфальцграф достал часы – такие же нюрнбергские яйца, что носил доктор Бурдело. Разве что менее богатые. Он взглянул на время и с печальной улыбкой кивнул.

– Я всё равно уже не успею? – понял я.

– Не знаю, в чём ты меня подозреваешь, мой друг, – ответил Карл Густав. – Я просто посмотрел время. Хорошей тебе дороги.

Мы пожали друг другу руки, снова. Пфальцграф спокойно выдержал мой взгляд, и выбрался из кареты. Города я не знал, помнил лишь о том, что нужно преодолеть сразу два моста. На моё счастье, высокие башня замка Трёх Корон, можно было различить даже отсюда. Выхода у меня не было. Карета сразу же двинулась дальше.

Я сразу же пустился бегом. За свою жизнь я уже давно перестал беспокоиться. Мало было людей, способных скрестись со мной шпаги в честном поединке один на один и выжить. Ну ладно, выживали многие, но лишь по причине моего гуманизма, принесённого из XXI века. Но опасными для меня были или люди с огнестрельным оружием. Да и то, не всегда – прицельно стрелять умели единицы, в чьё число я с гордостью входил. Или большие группы, не гнушающиеся удара в спину.

Ни первых, ни вторых на дуэли быть было не должно. Мне нужно было просто добраться до доктора Бурдело, до того, как ему бросят вызов. Но вот я миновал мост и только вбежал в порт, а рядом не было ни одной конюшни. Часы на башне за рекой пробили три часа дня. В это время доктор уже должен был покидать Её Величество. Я был уверен, что нанятый Карлом Густавом бретёр уже поджидал его.

– Проклятье, – процедил я сквозь зубы и снова перешёл на бег.

Я пробежал где-то до середины порта. Как на зло, нигде не было ни единой конюшни. Сколько бы я не крутил головой, словно весь Стокгольм в этот момент отвернулся от меня. И особенно от несчастного доктора Бурдело. Бок уже начинал гореть, хотя я никогда не жаловался на физическую подготовку.

Наконец, я увидел скачущего мне на встречу человека. Я знал, что наказание за угон лошади в Швеции – это смертная казнь. Но я вышел на середину мощёной улицы, стараясь встать прямо на пути у всадника. Поскольку тому ничего не стоило просто обогнуть меня или даже затоптать, я выхватил пистолет. Конечно же, у меня не было времени его зарядить – но знал ли об этом всадник?

Он заметил меня, когда я уже направил на него ствол. Мой взгляд был холодным, а рука твёрдой. Всадник сомневался мгновение, а потом дёрнул за уздцы. Лошадь заржала, поднялась на дыбы, но остановилась. Потом медленно перешла на шаг. Я подбежал к всаднику, опуская пистолет дулом к земле.

– Du är skadad! Du blöder! – закричал мне всадник.

– Я как Рафаэль, по-английски ни фига не понимаю! – ответил я, а потом ещё раз показал, что пистолет не был заряжен.

Всадник побледнел, но кивнул. Тогда я убрал пистолет и достал кошелёк. Я высыпал в ладонь десять золотых луидоров и указал на лошадь. В Швеции царствовал серебряный стандарт, но от вида золота глаза всадника всё равно заблестели. Он кивнул и слез с лошади. Я сердечно поблагодарил его, как смог. Затем луидоры перекочевали из моей руки в его.

С некоторым трудом, я влез в седло. Понятия не имею почему, но руки уже начинали слабеть. Я пришпорил лошадь и отправил её карьером вперёд. Этого было достаточно, чтобы мы добрались до очередного моста, и я позволил лошадке сбросить темп. Мы перешли на галоп и спустя минут десять уже были у Замка Трёх Корон.

Я поцеловал животное в макушку и спрыгнул на землю. Лихой манёвр, который я проделывал уже много раз, в этот раз почему-то откликнулся болью во всём теле. Но хуже всего было то, что нигде не было видно следов доктор Бурдело. Я пробежал вперёд, оглядываясь по сторонам.

– Я опоздал? – шёпотом спросил я сам у себя.

Бок продолжать болеть так, словно я не тренированный солдат, немного пробежавшийся по улице, а толстозадый школьник. Я приложил к нему руку. С удивлением почувствовал что-то липкое. Только после этого я вспомнил, что вообще-то был ранен.

Я посмотрел вниз. Весь камзол был залит кровью. А доктора Бурдело, жизнь которого я должен был защищать, нигде не было.

Глава 6

Я доковылял до ближайшего каменного ограждения, о которое мог опереться. Нужно было перевести дыхание. В глазах начало темнеть, но я усилием воли стряхнул навязчивую пелену слабости. Крепче схватился за ограждение, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Возвращая себе контроль.

На меня смотрели. Я почувствовал чужие взгляды спиной и обернулся. Из небольшого парка, скрытые до этого тенью деревьев, выходили двое. Выглядели они шикарно. Приталенные ярко-синие кафтаны с золотыми галунами. Меховые воротники на шее. Широкополая шляпа на голове, шпаги на поясе. Передо мной были те самые «драбанты», о которых ранее предупреждал доктор Бурдело.

Один из них уже стянул с руки перчатку, явно готовясь к чему-то. Я улыбнулся. Значит доктор Бурдело ещё не выходил из дворца и я успел. Выпрямившись, я улыбнулся драбантам. Махнуть им рукой не получилось. Одной я держался за ограждение, второй за свой распоротый живот. Драбанты заметили, что со мной что-то не так и ускорили шаг. Они переглянулись, перебросились между собой несколькими непонятными мне словами.

Дойдя до меня, один из драбантов обратился по-французски:

– Шевалье д’Артаньян? Вы ранены?

– Открылась старая рана, – ответил я. Слава Богу, посланные Карлом Густавом дуэлянты говорили по-французски.

В этот момент раздался заливистый смех доктора Бурдело. Смеялся он не над нами – Пьера провожал какой-то знатный иностранец, и они весело болтали между собой на немецком. Пьер и имперец остановились метрах в пяти от нас, всё ещё не замечая никого вокруг себя. Драбанты зато его сразу заметили и уверенно двинулись на доктора. Я отлепился от ограждения и последовал за ними.

Пьер продолжал о чём-то перешучиваться с немцем, даже не зная о приближающейся опасности. Я прибавил шаг, отчего живот снова вспыхнул болью. Руку уже было не оторвать, она прилипла в окровавленной рубашке. Драбанты остановились в метре от доктора, давая мне шанс.

– Бурдело! – крикнул тот из них, что уже снял перчатку.

Доктор повернулся к ним. Немец испуганно отшатнулся. Я сделал ещё пару резких шагов вперёд, обгоняя драбантов. От боли начало темнеть глаза.

– Вы оскорбили меня! – на французском выкрикнул драбант и бросил перчатку.

Но я был уже рядом. Обогнул «дуэлянтов», успел встать прямо перед доктором Бурдело, прикрывая его спиной. Перчатка ударилась о моё лицо. Скользнула вниз, но я поймал её той рукой, что ещё не была обагрена кровью. Драбанты переглянулись, а я кровожадно улыбнулся.

– Какая неудача, у вас такой сильный акцент… – сказал я. – Но, кажется, вы сказали, что я вас оскорбил. Что ж, я принимаю вызов.

– Я говорил о нём! – драбант бросивший перчатку пришёл в себя.

Я только пожал плечами.

– Не знаю, на моей стороне два свидетеля, что вы бросили перчатку мне, дорогой друг, – я всё улыбался, хотя в глазах темнело.

Немец начал согласно кивать.

– Йа, йа, – деловито заявил он, и я рассмеялся.

Своим яканьем он напомнил мне великого Сергей Филиппова, в роли шведского посла. Я чуть было не продолжил за него и не брякнул «Кемска волост». К сожалению или к счастью, именно в этот момент, мой вспоротый живот напомнил о том, как опасно смеяться в такой ситуации.

Я задохнулся от боли и сделал шаг назад. Только сила воли помогла мне не упасть на руки доктору Бурдело. Сжав крепко зубы, я выпрямил спину. Немец сказал что-то на шведском, но драбанты ему не ответили. Вместо этого, тот швед, что бросил перчатку, обратился ко мне:

– Я не буду драться с раненным на дуэли!

– Дайте мне поправиться, – спокойно ответил я. – Убьёте меня на дуэли честно, и доктору придётся покинуть Швецию.

– Почему? – не понял Пьер.

– Потому что вы обещали отвести моё тело, если что-то случится, в Гасконь, – с нажимом произнёс я. – И больше не возвращаться.

– Он обещал не возвращаться из Гаскони, если вы умрёте? – не понял драбант. Я вздохнул.

– Если я умру, больше некому будет ловить для него перчатку, – ответил я. У меня уже не оставалось сил юлить и подбирать осторожные слова. В конце концов передо мной стоял солдат, такой же как я. Он должен был меня понять.

– Соглашайтесь, гер драбант. Когда ещё вам выпадет возможность убить королевского мушкетёра и выполнить задание своего покровителя? – спросил я.

Драбанты снова переглянулись. Тот, что бросил перчатку, протянул мне руку. Я пожал её.

– Сколько вам нужно, чтобы поднять его на ноги, доктор? – спросил он у Пьера.

– Три дня.

– Через три дня, на площади Стурторьет, – сказал драбант. Я кивнул. Второй дуэлянт – или, скорее, уже секундант, добавил:

– Надеюсь, Бурдело, вы эти три дня проведёте с раненым. Мы люди благородные, но у нас всё ещё четыре перчатки на двоих.

Пьер ничего не ответил, но намёк понял. К Королеве Кристине ему пока путь заказан. Мы разошлись, причём всем было понятно: между мной и драбантами было полное взаимопонимание и уважение. Мы дрались по долгу службы, а не из ненависти.

На лошадь меня уже никто усадить не мог. Драбанты сами нашли карету и привели её к нам. Снова попрощавшись, мы обещали друг другу, что выживший в дуэли будет хотя бы раз в год пить в память об убитом. Тогда сев в карету, я заметил, насколько разочарован доктор Бурдело.

– Что с вами? Я спас вам жизнь, – устало бросил я.

Но доктор только покачал головой и ничего не ответил.

Я мог бы разговорить его, но боль в животе немного отвлекала. Мы молча вернулись в гостиницу. Когда дверь кареты открылась, я с удивлением обнаружил, что драбанты всё это время следовали за нами верхом. Открывший дверь – тот, что бросал перчатку Пьеру – помог мне спуститься. Потом, он вместе с товарищем довёл меня до номера где мы остановились.

Я был уверен, что отключусь по дороге. Но всё же смог снова попрощаться с драбантами и поблагодарить их за помощь. Пьер ввёл меня в номер и уложил на кровать, после чего, ни слова не говоря, занялся моей раной

***

Через три дня, я был как новенький. Не знаю, чья заслуга в этом больше – конского здоровья д’Артаньяна, или же мастерства доктора Бурдело. Но на третий день, я уже стоял на площади Стурторьет, и разминался. Драбант прибыл вовремя, в сопровождении своего друга. Тот вызвался быть секундантом. С моей стороны секундантом был доктор Бурдело.

– Вы готовы, шевалье? – спросил меня противник. Я улыбнулся:

– Как никогда готов, герр драбант.

– Хотите узнать, кто убьёт вас? – с грустной улыбкой спросил меня драбант.

– Вы человек чести, и этого мне достаточно, – ответил я.

Прежде чем обнажить шпаги, мы сошлись и пожали друг другу руки.

– Защищайтесь, – бросил после этого драбант.

Он выхватил оружие из ножен и тут же атаковал слева. Я усмехнулся такой прыти, но был готов. Моя шпага зазвенела, я с отбил удар и сделал шаг вперёд. На площади уже собралась толпа зевак. Первые выпады они встретили тихим гулом. Одобрительным или нет, чёрт его знает. Душа шведа потёмки.

Я нанёс удар следующим, скорее прощупывая оборону противника. Драбант дрался умело, ловко предсказывая мои выпады. После короткой серии из осторожных ударов, нацеленных в разные части корпуса, он немного отступил. Но с толку сбит не был. Я попытался уколоть его в грудь, но швед использовал мой удар, чтобы перейти в контратаку. Он умело принял мою шпагу на свою, подбросил её вверх и уколол сам.Целился он ровно в сердце. Я заблокировал и эту атаку, готовясь к тому, что драбант тут же сделает следующую.

Но вместо этого, противник чуть опустил свою шпагу, позволяя мне продолжить. Он был осторожен, и я сразу понял: враг хочет использовать против меня мою рану. Ждёт, пока я выдохнусь. Это было неизбежно для любого человека, с такой травмой. И всё же, я верил в себя и в своё тело. Так что, усмехнувшись, пошёл в атаку.

Толпа взревела, когда я несколько раз подряд попытался уколоть шведа в грудь. Удары были простыми и предсказуемыми, но я ставил на скорость. Дважды драбант с легкостью заблокировал эти атаки, но в третий раз, удача ему изменила. Лезвие моей шпаги вошло ему в камзол. Я лишь вспорол кожу на груди. Судя по ощущениям и вибрации шпаги, едва задел мышцы.

Противник отбросил мою шпагу в следующее же мгновение и сразу же ударил слева. Я удивительно легко заблокировал этот удар, нанёс свой. Мы сбавили темп. Обменялись короткой серией выпадов, и я начал понимать закономерность. Настоящие, точные удары, драбант наносил с одной целью. Закончить дуэль чисто, точным ударом в сердце. Я никак не подал виду, что разгадал его план.

После новой череды выпадов, я заметил также интересную реакцию секунданта. Тот явно напрягался всякий раз, когда его друг пытался уколоть меня в сердце! А значит, он заранее знал о том, как дуэль должна была закончиться. Я едва сдержал победную улыбку. Дуэль в этом плане мало отличалась от самых грязных деловых переговоров. Если ты выдал, что разгадал чужой замысел, значит проиграл.

Из-за этого, я не мог даже явным образом открыть сердце. Опытный драбант сразу бы догадался. Поэтому я снова бросился в атаку, маскируя свои действия. После очередного обмена, я сделал короткий шаг назад и едва заметно скривился. Лишь дёрнул правой рукой, как будто хочу схватиться за живот, но сразу же остановил движение. От шведа это действие укрыться не могло, а более явный сигнал «ах, мой живот» вызвал бы подозрения.

Швед, ничуть не изменившись в лице, нанёс резкий и прямой удар. Прямо в сердце, но я знал это. Мне не нужно было принимать его удар. В момент, когда он только начал свою атаку, я уже всё знал. Сделал полушаг в сторону и воткнул свою шпагу ему в правое плечо. Наконец-то противник закричал.

Его шпага дёрнулась. Враг, даже раненый, попытался изменить направление удара. Всё, что ему удалось, это разодрать мне камзол на пару сантиметров выше сердца. Лезвие моего оружия лишь сильнее вошло ему в мышцы и упёрлось в кость. Я продолжил давить, и тогда шпага выпала из его рук.

– Сдавайтесь! – крикнул я.

– Никогда, – прохрипел противник.

Я выдернул свою шпагу, швед бросился к своей. Но дуэль для него уже была проиграна. Я мог приставить лезвие к его горлу, но тогда гений всё равно попытался бы убиться об меня. Следуя зову своей дворянской чести и личной преданности Карлу Густаву. Поэтому, я вспорол ему правую руку. Кровь хлынула на мостовую.

– Доктор, остановите кровь! – крикнул я, отступая назад.

Но, конечно же, не просто отступая. А так, чтобы встать между истекающим кровью шведом и его шпагой. Конечно же, драбанта это не остановило. Он бросился на меня, но лишь для того, чтобы получить рукоятью по черепу.

Ко мне подбежал секундант. Он уже почти вытащил шпагу из ножен. Я бросил на него холодный и яростный взгляд. Льда в моих глазах было не меньше, чем у Анри д’Арамитца.

– Не дури! – холодно сказал я. – Дай доктору ему помочь.

– Ты не понимаешь, шевалье.

– Жизнь твоего друга для тебя ничего не значит?

Секундант остановился. Он понуро опустил голову. Дуэлянт уже начал приходить в себя.

– Лучше помоги нам, – сказал я, и убрал шпагу в ножны.

Вдвоём, мы уложили раненого драбанта на мостовую так, чтобы он не слишком мешал доктору Бурдело. Тот уже открыл свой саквояж, доставая инструменты. Я не очень хорошо понимал, что именно делает Пьер. Не могу сказать точно, распорол ли я вену или артерию: крови было много. И всё же, доктору удалось зашить шведа до того, как тот отправится на встречу с Создателем. После этого, Бурдело перевязал рану и, с улыбкой, сообщил:

– Полагаю, на этом мы можем закончить?

– Законы чести требуют этого, – устало кивнул секундант.

***

На этом, мои шведские приключения можно было считать оконченными. Я пробыл там еще неделю, дожидаясь, пока Карл Густав отправиться обратно на войну. Новых вызовов на дуэли или тем более покушений не последовало. Мы еще дважды встречались с драбантами и я даже угощал их пивом. С самим пфальцграфом мы встретились всего единожды – на очередном балу, который Королева Кристина давала по подсказке Пьера.