Конец парада. Больше никаких парадов

– А не отправить ли нам, сэр, посыльного к старшему повару учебки с сообщением, что новобранцев перед отправкой придется накормить ужином? – поинтересовался старшина Коули, перебравшись поближе к офицерскому столу. – А второго отправить к интенданту со сто двадцать восьмыми? Все равно они здесь без дела сидят.

Капитан Маккензи продолжал бесконечный монолог, но жену Тидженса больше не поминал – вернулся к своему знаменитому дядюшке. Правда, что именно он хотел донести до слушателей, яснее не становилось. Тидженс рассчитывал отрядить второго посыльного к интенданту учебки с требованием немедленно выдать свечи для армейских фонарей, иначе он, капитан Тидженс, командир шестнадцатого резервного батальона, сегодня же вечером доложит в штаб базы о ненадлежащем снабжении его части. Все трое собравшихся за офицерским столом говорили одновременно. Непробиваемое упрямство интенданта вгоняло Тидженса в бессильную тоску. Учебка, рядом с которой расположился лагерем его батальон, неизменно чинила им утомительные, бессмысленные препоны. Хотя, казалось бы, они первыми должны быть заинтересованы в скорейшей отправке людей на фронт. Солдат на передовой не хватало, однако сколько бы их ни покидало учебку, оставалось все же больше. А эти волокитчики, вместо помощи, то и дело тормозили поставки мяса, зерна, подтяжек, личных жетонов, солдатских книжек. Создавали препятствия на каждом шагу – не из корысти, что еще можно было бы как-то понять, а просто из абсурдного, необъяснимого упрямства.

Кое-как Тидженсу удалось втолковать старшине Коули, что, похоже, опасность миновала и канадцу не мешало бы пойти и проверить, все ли готово к отправке новобранцев. Если в ближайшие десять минут больше ничего не прилетит, можно ожидать отбоя тревоги. Тидженс видел, что опытному служаке Коули не терпелось выгнать всех младших чинов из канцелярии, пока молодой офицер чудит, и ничего не имел против.

Получив указания, Коули принялся за дело с деликатностью и энергичностью опытного дворецкого. Не прошло и секунды, как его седые моржовые усы и багровые щеки мелькнули у жаровни. По-отечески опустив ладони на плечи посыльных, он что-то нашептывал им на ухо. Валлийцы вышли. За ними последовал и канадец. Проводив их, старшина застыл в дверном проеме и поднял глаза на звезды. Он смотрел на крохотные, мерцающие в темноте точки, похожие на проколы в черной бумаге, прикрывающей фонарь, и не мог понять, как те одновременно освещали не только его самого, но и его старушку-жену в домике в Айлворте на Темзе к западу от Лондона, – этот факт, нисколько им не оспариваемый, был выше его разумения. Ему представлялись катящиеся по главной улице трамваи и жена в одном из них с ужином в сетке на пухлых коленях. Трамваи светились и сияли. А в сетке завернутая в промасленную бумагу дожидалась своего часа копченая селедка. Десять к одному, что именно она. Жена ее обожала. Их взрослая дочка нынче тоже служила – в женском вспомогательном армейском корпусе. До войны-то она работала кассиршей у Парксов в большой мясной лавке в Брентфорде. И как же ладно смотрелась за сияющей витриной! Что твои фараоны и прочие редкости в стеклянных ящиках в Британском музее. Вдалеке в ночной темноте снова трещали «молотилки» – Коули про себя всегда их так называл. Эх, если бы так оно и было! Но может, Бог милостив, и это наши самолеты. Ох, какие славные гренки с сыром подают сейчас дома к чаю.

Коричневых кителей, освещенных тусклым светом жаровни, в бараке поубавилось, и Тидженсу показалось, что в наступившей близости иметь дело с потерявшим рассудок товарищем будет проще. Капитан Маккензи – у Тидженса не было полной уверенности, что он правильно разобрал имя парнишки, написанное генеральскими каракулями, но про себя он называл его именно так, – так вот, теперь капитан Маккензи разглагольствовал о том, как по-скотски обошелся с ним знаменитый дядюшка. Выходило, что тот в какой-то судьбоносный момент отказался признать родство с племянником, что и послужило источником всех дальнейших неурядиц.

– Послушайте! – внезапно прервал его Тидженс. – Возьмите себя в руки! Вы совсем не в себе? Или только притворяетесь?

Молодой человек резко опустился на ящик из-под мясных консервов, служивший стулом, и, бормоча и заикаясь, поинтересовался, что же… что, в конце концов… что имел в виду Тидженс.

– Если не возьмете себя в руки, можете совсем себя потерять.

– Вы не мозгоправ, чтоб раздавать такие советы! – возмутился молодой офицер. – И нечего делать из меня сумасшедшего! Я все про вас знаю! Если бы только не этот подлец… Если бы дядя не сыграл со мной подлую шутку – самую подлую из всех подлостей, – меня бы сейчас здесь не было.

– Можно подумать, он вас в рабство продал… – буркнул Тидженс.

– Он ваш ближайший друг! – заявил Маккензи так, словно один этот факт сам по себе мог служить веским поводом для мести. – Он и с генералом на короткой ноге. И с женой вашей. Со всеми!

Откуда-то сверху слева донеслось несколько беспорядочных, отрывистых выстрелов.

– Опять вообразили, будто засекли немца, – вздохнул Тидженс. – Ладно, вернемся к дядюшке. Рассказывайте по порядку, только не преувеличивайте его значимость в этом мире. Могу вас заверить, друзей у меня нет, так что, приписывая нам дружбу, вы глубоко заблуждаетесь. – Помолчав, он добавил: – Если вас тревожит шум, то сейчас, пока не началась свистопляска, можно с достоинством спуститься в блиндаж.

Отвернувшись, он позвал Коули и велел передать канадцу, чтобы тот уводил людей обратно в укрытия, если они успели выйти. Отбоя воздушной тревоги пока не предвиделось.

Капитан Маккензи с унылым видом вернулся за стол.

– Будь оно все проклято! Вы, похоже, решили, что я шрапнели испугался. А ведь я дважды бывал на передовой. Один раз четырнадцать месяцев кряду, другой – девять. Мог бы сейчас гнить в штабе. Черт бы побрал этот скотский шум! И почему я не девчонка, которой не зазорно визжать? Клянусь господом, настанет день, и я до него доберусь.

– Если хотите, можете покричать, – разрешил Тидженс. – При мне не возбраняется. Ни одна душа здесь не усомнится в вашей храбрости.

На батальонную канцелярию обрушился грохочущий железный дождь, в метре от стены раздался знакомый гулкий удар, сверху резко рвануло, и о стол что-то стукнуло. Маккензи поднял упавшую шрапнель и повертел осколок в пальцах.

– Думаете, подловили меня? – сказал он с обидой. – Самым умным себя считаете?

Снаружи громыхнуло так, будто двумя этажами выше кто-то уронил стокилограммовые гантели на ковер в гостиной и все соседи разом решили захлопнуть окна. Засвистели, разлетаясь в разные стороны, осколки. А затем вновь воцарилась тишина – непереносимо мучительная для того, кому едва хватало сил вытерпеть шум. В барак легкой походкой скользнул посыльный из Ронды, взял у Тидженса два армейских фонаря и принялся, похрюкивая от усердия, прилаживать к их внутренним пружинам принесенные с собой сальные свечи.

– Один из подсвечников чуть меня не пришиб, – пожаловался он. – Чиркнул по ноге, ну я и побег. Драпанул что надо, капитан.

Подсвечниками солдаты называли металлические пруты с широким приплюснутым концом, которые вставлялись внутрь шрапнельного снаряда и, падая с большой высоты, представляли собой немалую опасность.

На красновато-буром покрывале, служившем скатертью для офицерского стола, заплясало пятно света, выхватывая из темноты два лица: одно – грузного, рано поседевшего, но еще не утратившего румянца мужчины, другое – субтильного парня лет тридцати с темным мстительным взглядом и выдвинутой вперед челюстью.

– Если хотите, можете спуститься в убежище с колониальными войсками, – предложил Тидженс посыльному.

Изрядно помолчав – видимо, соображал он не скоро, – тот ответил, что, один черт, лучше уж он дождется своего приятеля «Ноль-девять» Моргана.

– Моим ординарцам вообще-то полагаются защитные каски, но их не выдают, – пожаловался Тидженс собеседнику. – Не удивлюсь даже, если они у них были, но каптеры забрали их обратно, едва парней откомандировали ко мне. А когда я специально затребовал у них проклятые каски, они заявили, что я должен обратиться за разрешением в штаб канадской армии в Олдершоте – или где он там…

– Штаб кишит немецкими шпионами, которые мешают нам воевать, – с ненавистью откликнулся Маккензи. – Однажды я до них доберусь.

Тидженс внимательнее вгляделся в смуглое, перечеркнутое рембрандтовскими тенями лицо собеседника и спросил:

– Вы верите в эту чушь?

– Нет… Я не знаю, во что верить. Что думать. Мир насквозь прогнил.

– Тут не поспоришь, гнили вокруг достаточно, – откликнулся Тидженс и, несмотря на предельную измотанность – легко ли обустраивать тысячи регулярно прибывающих новобранцев, ставить в один строй солдат из разных родов войск с разным уровнем подготовки, вечно цапаться с помощником начальника военной полиции, защищая своих людей от лап его подопечных, которые сразу невзлюбили канадцев, – несмотря на все это, он, начисто лишившийся праздного интереса к чужим судьбам, ощущал где-то на периферии сознания необъяснимую потребность попытаться излечить душу этого юного представителя мелкой буржуазии.

– Да, мир и правда изрядно прогнил, – повторил Тидженс, – но корень всех наших зол не в этом. Бардак в штабах устроили не немецкие шпионы, а англичане, верноподданные Его Величества. В том-то и проблема… Кажется, бомбардировщик возвращается. Да не один, с ним еще полдюжины.

Молодой офицер принял эту новость с мрачным безразличием – вывалив на старшего товарища теснившуюся на сердце странную, смущающую разум тревогу, он немного успокоился. Его лишь волновало, перетерпит ли он шум нового авианалета. Главное, не забывать, что они, по сути, находились на открытом пространстве (ветхие стены канцелярии не в счет) и разлетавшихся камней можно не бояться. Он был внутренне готов принять смерть от железа, стали, свинца, меди, даже от латунного ободка снарядной гильзы, только бы не оказаться погребенным под грудой каменных обломков. Этот страх настиг его во время того гнусного, скотского отпуска в Лондоне, когда случился налет. Ему пришлось тогда отпроситься с фронта. И ради чего? Ради развода! «Приказываю предоставить капитану Маккензи, временно прикомандированному к 9-му Гламорганскому полку, отпуск с 14 по 29 ноября с целью оформления развода». Воспоминание взорвалось в голове с таким же оглушительным жестяным грохотом, что и звук пушечного выстрела. Когда внутренний грохот сливался с внешним, капитаном овладевал страх. Казалось, будто дымоход вот-вот рухнет ему на голову. И тогда, чтобы защитить себя, он начинал орать на проклятых, адских идиотов, потому что, только перекричав этот невыносимый грохот, можно было почувствовать себя в относительной безопасности. Да, глупо! Зато отпускало.

– В плане осведомленности они нам в подметки не годятся, – осторожно заговорил Тидженс, примеряясь к теме. – Когда их командованию к тарелке с яичницей и беконом на завтрак подкладывают донесения в запечатанных конвертах, мы уже знаем, что там написано.

Ему вдруг стало ясно, что забота о душевном равновесии этого представителя низшего сословия – это его, Тидженса, воинская обязанность. А значит, надо продолжать говорить, болтать о чем угодно, пространно и убедительно, лишь бы занять разум испуганного товарища. Капитан Маккензи был офицером Его Величества, душой, телом и собственностью короны и Военного министерства. И Тидженсу по долгу службы и в соответствии с присягой полагалось защищать этого молодого офицера, равно как беречь от порчи любое другое монаршее имущество. Поэтому он снова заговорил.

Главное проклятие армии – наша идиотская национальная вера в то, что игра важнее игроков. В духовном плане это погубило нас как нацию. Нас учили, что крикет важнее ясности ума, поэтому теперь этот чертов интендант, заведующий складом учебки, думает, будто «выбьет воротца»[1], если откажется выдать каски. Это же игра! А если кого-то из наших людей убьют, он просто ухмыльнется и скажет, что игра важнее тех, кто в нее играет. И чем больше будет таких «воротец», тем вернее его шансы на повышение. Тидженс знал одного интенданта из соборного города на западе страны, который получил больше медалей и орденов «За выдающиеся заслуги», чем любой участник боевых действий на французском направлении от моря до Перона, или где там нынче заканчивался фронт. И все за какие заслуги? За то, что ловко экономил деньги налогоплательщиков. Только вот его стараниями жены почти всех несчастных солдат в Западном военном округе по несколько недель не получали положенных им супружеских пособий; дети голодали и мерзли, а их отцы на передовой кипели от справедливого негодования и обиды, что неизбежно подрывало дисциплину. Из грозной боевой машины армия превращалась в бедлам. Зато злополучный интендант преспокойно сидел в теплой конторе и перебирал бумажки при уютном свете газовой лампы – играл в свои бессовестные игры, подтасовывая документы и выискивая лазейки.

– За каждые двести пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, которые он «выбивает» из несчастных солдат, – заключил Тидженс, – ему вешают очередную планку на четвертую орденскую ленту. Одним словом, игра важнее игроков.

– Проклятье! – возмутился капитан Маккензи. – Вот почему мы до этого докатились!

– Увы… – кивнул Тидженс. – Это загнало нас в яму и не дает из нее выбраться.

– Может, так, а может, и нет, – угрюмо буркнул молодой офицер, разглядывая свои пальцы. – Это противоречит всему, что мне доводилось слышать. Но я понимаю, о чем вы.

– В начале войны мне пришлось по делам заглянуть в Военное министерство, и в одном из кабинетов я наткнулся на типа, который… Как вы думаете, над чем он работал? Чем, черт возьми, он там занимался?! Продумывал церемонию расформирования батальонов Кичинера![2] Представляете? Людей не хватает, везде бардак! Ну хоть к чему-то они там готовились… В общем, предполагалось, что в завершение после команды «Вольно!» оркестр заиграет «Землю надежды и славы», а адъютант торжественно объявит: «Больше никаких парадов». Понимаете, как символично: сначала грянет победный гимн, а затем скажут, что парадов больше не будет? Потому что так оно и есть – конец всему. Не будет больше ни надежды, ни славы, ни парадов, черт бы их побрал! Ни для нас в вами, ни для этой страны, ни, пожалуй, для всего мира. Все! Кончено! Na poo, finny![3] Больше никаких парадов!

– Полагаю, вы правы, – медленно произнес его собеседник. – Но я-то тогда что здесь делаю? Мне невыносима служба. Невыносима вся эта скотская возня.

– Почему бы вам, действительно, не податься в штабные? Тамошние щеголи вас с руками оторвут. Бьюсь об заклад, господь предназначил вас для разведки, а не для того, чтобы месить грязь в пехоте.

– Не знаю… – устало буркнул молодой офицер. – Я служил в батальоне и думал там остаться. Вообще-то меня прочили в Министерство иностранных дел, однако стараниями дядюшки передо мной захлопнулись все двери. Так я и попал на фронт. Командиры подобрались так себе. Кто-то должен был оставаться с батальоном. У меня и в мыслях не было подвести всех и перебраться в теплое местечко.

– Полагаю, вы говорите как минимум на семи языках, – предположил Тидженс.

– На пяти, – снисходительно поправил его собеседник. – Еще на двух читаю. Плюс к этому, конечно же, греческий и латынь.

Внезапно в круг света, неестественно чеканя шаг, ворвалась странная, словно одеревеневшая, фигура в коричневом сукне и высоким безжизненным голосом доложила:

– У нас опять чертовы потери!

В тусклом свете казалось, будто левая половина лица и груди вошедшего задрапирована черным крепом. Он издал визгливый, дребезжащий смешок и согнулся пополам в подобии неловкого церемонного поклона, а затем, так и не распрямившись, рухнул на жаровню, скатился на пол и застыл, откинувшись навзничь, на коленях у отдыхавшего на полу посыльного из Ронды – как если бы они были подружками, по очереди расчесывавшими друг другу косы. Теперь в отблесках пламени казалось, будто на лицо и грудь упавшему плеснули ведро алой краски, и она блестела, переливалась и… пульсировала. Посыльный, прижатый к полу, сидел, открыв рот. Красная жижа хлынула на пол, как грязевой поток во время дождя. Неужели человеческое тело способно так щедро извергать кровь? Тидженсу не давала покоя странная фантазия молодого офицера, считавшего, будто он и его злополучный дядюшка большие друзья. В мирное время этот молодчик, поди, подавал бы в лавке своего дяди ботинки клиентам на примерку, а с торговцами Тидженс компанию не водил. На него навалилось тяжелое чувство, уже однажды им испытанное, когда он пытался спасти раненую лошадь. Из огромного пореза на груди у той обильно сочилась кровь, отчего казалось, будто ее передняя нога одета в алый чулок. Пришлось одолжить у спутницы нижнюю юбку, чтобы перевязать бедное животное.

Пересилив себя, Тидженс медленно и тяжело двинулся к упавшему. Лицо обдало жаром от пылавших в ведре углей. Только бы не запачкать руки кровью, иначе все пальцы слипнутся. Он подхватил тело под спину, надеясь, что там чисто, но не угадал – ткань насквозь пропиталась теплой влагой.

Снаружи донесся голос старшины Коули:

– Сигнальщик, вызвать сюда двух младших капралов из санитарной службы и четырех солдат. Двух санитаров и четырех солдат!

Ночь прорезал протяжный прерывающийся звук горна – скорбный и безрадостный.

Тидженс с облегчением подумал, что не ему, хвала господу, придется решать эту проблему. Окоченевшее тело оттягивало руку, близкий огонь обжигал лицо. Он задыхался.

– Выбирайся из-под него, черт бы тебя побрал! – прикрикнул он на посыльного из Ронды. – Ты ранен?

Маккензи хотел помочь, но с другой стороны к телу было не подойти – мешала жаровня. Посыльный короткими рывками стал отодвигаться назад, словно выбираясь из-под дивана, и причитал:

– Вот бедолага… «Ноль-девять» Морган! Так его разворотило, я поначалу и не признал. Богом клянусь, не признал.

Тидженс медленно опустил мертвое тело на пол – гораздо бережнее, чем обращался бы с живым. И тут мир погрузился в хаос адского грохота, сквозь который даже собственные мысли с трудом пробивались к сознанию. Он думал о том, что болтовня Маккензи о дружбе с дядюшкой, несомненно, не больше, чем нелепые фантазии. А еще ему вспоминалось – очень живо и выпукло – лицо девушки, завладевшей его сердцем, убежденной пацифистки. Интересно, какое бы выражение оно приняло, узнай она, чем он сейчас занят. Этот вопрос отчего-то сильно его тревожил. Пожалуй, скривилось бы от отвращения. Он стоял, растопырив грязные, липкие руки, чтобы не запачкать полы кителя. Лучше об этом не думать. При каждом шаге толстые подошвы чмокали, приклеиваясь к липкому полу. Он вспомнил, что не отправил посыльного в канцелярию пехотной учебки, чтобы узнать, сколько человек нужно будет выделить завтра в наряд по гарнизону, и теперь это сильно действовало ему на нервы. Придется здорово попотеть, чтобы уведомить всех назначенных офицеров, – те наверняка уже разбрелись по местным борделям. И все же, какое чувство отразилось бы у нее на лице? Хотя что ему теперь до этого? Они все равно больше не увидятся. Наверное, отвращение… Тидженс вдруг осознал, что после начала налета так ни разу и не взглянул на Маккензи, чтобы проверить, как тот переносит шум, однако искать его глазами не стал – парень уже порядком ему наскучил. Все же интересно, как изменилось бы ее лицо. Он ни разу не видел на нем отвращения. Лицо у нее было совершенно не примечательное. Простое, но славное. У Тидженса внутри все перевернулось. Как можно было думать о любимой, когда перед ним, запрокинутое навзничь, ухмылялось другое лицо – точнее, то, что от него осталось! Нос был на месте, как и половина челюсти с поблескивающими зубами. Удивительно, насколько отчетливо выделялись на фоне кровавого месива острый нос и зубы, чем-то напоминавшие пилу. Уцелевший глаз беззаботно пялился на брезентовый потолок. Упокоился с усмешкой. Невероятно, что после такого удара бедолага вообще смог вымолвить хоть слово. Похоже, он уже был мертв, когда сообщал о потерях. Слова вылетели из него машинально вместе с последним выдохом. Вероятно, посмертный условный рефлекс… А уступи Тидженс уговорам и отпусти его в увольнительную, он был бы сейчас жив!

Вообще-то у Тидженса имелись резоны для отказа. Бедняге лучше было находиться здесь, чем дома. Равно как и самому Тидженсу – с момента последнего отъезда он не получил от домашних ни одного письма. Сплетни и те до него не доходили. Даже счета. Лишь несколько проспектов от торговцев антикварной мебелью. Уж эти-то про него никогда не забудут. А с женой они давно миновали период нежных посланий, о чем тут говорить. Интересно, перевернется ли у него опять все внутри, если он снова подумает о любимой. В прошлый раз его утешила такая реакция: значит, чувства еще сильны. Он сознательно направил на нее все свои мысли. Решительно. Настойчиво. Тишина… Представил себе ее милое, ничем не примечательное, свежее лицо, при одном воспоминании о котором у него замирало сердце. И сердце покорно замерло. Какое послушное! Лицо нежное, словно подснежник, но не любой, а самый-самый первый, пробивающийся из-под сугроба, когда гончие несутся сквозь подлесок. Пришло на ум сентиментальное «Du bist wie eine Blume»[4]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

В крикете «выбить или взять воротца» означает выбить бэтсмена противника, что уменьшает шансы последнего на победу и приближает окончание игры. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Батальоны Кичинера – добровольческие военные формирования, которые создавались в Великобритании в начале Первой мировой войны по инициативе военного министра Герберта Кичинера, чтобы восполнить недостаток живой силы.

3

Na poo, finny! (фр.) – Все пропало, все кончено!

4

«Du bist wie eine Blume» (нем.) – «Ты как цветок», знаменитое стихотворение Генриха Гейне. На русском известен перевод А. А. Фета «Как цвет, ты чиста и прекрасна».