Средневековье и Ренессанс. Том 2

После того как он помог успехам экспериментальной Химии, блистательное состояние Фламеля привело во Франции к погибели множества частных лиц, подобно тому как выигрыш джекпота в лотерею низвергал множество семей в пропасть нищеты. Поиски сей священной камня, коий не был ни острым, ни тёмным, но полированным, и мягким на ощупь, нисколько не мягким, ни твёрдым, ни острым на вкус, сладковатым на запах, приятным на вид, милым и радостным для слуха, веселящим сердце и мысль, бросили тысячи энтузиастов в пагубный путь бесплодных опытов. Это была мания, лихорадка века. Вредоносные угли, сера, навоз, рыбы, руды и всякий тяжкий труд казались им слаще мёда, пока, истратив имущество, наследство, утварь, что уходили в пепел и дым, сии несчастные не оказывались отягощёнными годами, одетыми в рубище, вечно голодными, пахнущими серой, окрашенными и испачканными сажей и углём, и по частому обращению с живым серебром (ртутью) став паралитиками. Впрочем, они испытывали на себе самих метаморфозу и изменение, кои предпринимали сделать в металлах; ибо из химиков они становились хилыми, из врачей нищими, из мыловаров кабатчиками, потехой народа, явными безумцами и забавой каждого. Эта резкая картина ничуть не преувеличена. Она показывает, до какой степени была доведена в течение XVI века опасная мания экспериментирования; она посвящает нас в трудные родовые муки искусства, когда, плавая без компаса по океану сомнения и неопределённости, оно не имело иных вех, кроме руин, которые оставляло накопленными позади себя.

Между эпохой Николя Фламеля, который не имел школы, и открытием первого преподавания парацельсистов в Парижском Университете, Алхимия, безмолвная во Франции, путешествовала, как мы видели ранее, по миру.

Прежде чем Байиф де ла Ривьер, Жозеф Дюшен, врачи Генриха IV, и Жорж Пено, все трое ученики базельской школы, поразили именем Парацельса французские отголоски, до тех пор невнимательные, базельский металлург Турнейссен имел время обойти мир, организовать обширные мастерские, эксплуатировать рудники, сколотить колоссальное состояние, блистательную репутацию и потерять репутацию и состояние; Адам Боденштейн, не менее ревностный, чем Турнейссен, к системе Парацельса, долгими путешествиями распространил эту систему в Европе; эльзасец Михаэль Токситес фон Грабунден, поэт и врач, приложился к разъяснению идей учителя и подготовил союз системы Парацельса с системой Галена; Герард Дорн, врач-химик, преподававший во Франкфурте одновременно с Гаспаром Гофманом, этим антагонистом Турнейссена, возбудил силой своей невразумительности и оригинальности восхищение многочисленного стечения слушателей; Педро Северин открыл парацельсистским доктринам доступ ко двору Дании, как Бартоломе Каррихтер устроил им благосклонность императорского двора, а Ян Мишель из Антверпена – восхищение высших классов Англии. К несчастью, большинство этих энтузиастических учеников преувеличивали, если даже не толковали ложно, слово учителя; так что подлинно возрождающие мысли терялись под галиматьёй абсурдных идей.

В глубине Германии, в Кобурге, Андреас Либавий был первым выдающимся химиком, который, отделяя долю умственной Алхимии, преподававшейся учениками Парацельса, и долю рациональной Алхимии, боролся с притязаниями соответственно парацельсистов и галенистов. Он сделал больше: открыл в Химии несколько важных истин и подготовил блистательный путь, по которому должен был немедленно пойти Сала. С другой стороны, несколько галенистов изучали без предвзятой идеи систему Парацельса. Гюнтер фон Андернах, несмотря на свои семьдесят лет, не побоялся снова пойти в школу, вернуться к целому прошлому и рекомендовать некоторые спагирические средства. Гюнтер, два Цвингера из Базеля (Теодор и Якоб); Михаэль Дёринг из Бреслау, профессор в Гиссене; алхимик из Лотарингии Гильберт, бывший энтузиастическим парацельсистом, были учителями новой и благотворной школы, которую можно было бы назвать школой примирителей.

Во Франции добрые намерения этих эклектичных химиков были заглушены слепыми притязаниями исключительных парацельсистов и упорным сопротивлением Парижского факультета. Нелепый приговор некогда осудил сурьму, запретил спагирические лекарства как яд: поднимая этот приговор из забвения, в которое он впал, неистовый Риолан начал войну снова; и это среди памфлетов, гипербол страсти, скандала школ; под выражением горькой непримиримой ненависти Химия и её продукты, применённые к нуждам человеческого тела, проложили себе дорогу через XVII век. Рудольф Гоклениус, профессор Химии в Марбурге; мекленбуржец Ангелус Сала, любимый ученик Либавия; вюртембержец Даниэль Зеннерт; знаменитый бельгиец Ван Гельмонт, все рождённые в то же десятилетие, между 1568 и 1577 годами, были самыми знаменитыми пропагандистами Хемиатрии, против которой восставало экстравагантное спиритуалистское безумие Розенкрейцеров.

Две другие отрасли науки, Металлургия и техническая Химия, шли с гораздо меньшими препятствиями. Это было, кто будет их защищать, правительства, городские управления и князья. Венеция, столь глубоко враждебная химикам-психологам, покровительствовала химикам-практикам, химикам-рабочим. То же было во всех торговых государствах. Видели, как металлурги и техники, опираясь на великий двигатель прогресса – интерес, строили доменные печи, литейные, получали привилегии на важные предприятия и изменяли за несколько лет множество общественных привычек. Самые знаменитые учёные занимались металлургической Химией. Тихо Браге, столь известный как астроном, не менее заслуживает известности как химик. Часто он запирался в лаборатории с императором Рудольфом II, и сей монарх тратил на экспериментирование очень значительные суммы. Знаменитый канцлер Бэкон, справедливо названный отцом экспериментальной физики, занимался также Химией, чьи некоторые мечтания, недостойные столь выдающегося ума, он даже принял.

Не менее счастливая, чем металлургическая Химия, техническая Химия встретила с самого своего начала человека гения, Бернара Палисси, одновременно геометра, минералога, агронома, живописца, изготовителя эмалей, рисовальщика и формовщика, который возвёл её за несколько лет на высоту уже усовершенствованного искусства. Мы завидуем учёной Германии славе произвести Агриколу, породить, исправить Химию в её самых полезных операциях; но нигде Возрождение не могло бы почтить себя художником столь совершенным, работником столь искусным, как Палисси.

Не имел я, – говорит он, – иной книги, кроме неба и земли, коия известна всем, и дано всем познавать и читать сию прекрасную книгу. Он образовал себя сам. Сначала живописец, он оставил родительский кров, чтобы путешествовать; он объездил Францию, Лотарингию, Эльзас до самого Рейна, вопрошал сведущих людей, узнал от алхимиков всё, что они знали о физике и Химии, и распознал в глубине вулканических пещер Германии обманы работников Великого Делания. Различая истинное от ложного, это посвящение, далёкое от того, чтобы ослепить Палисси, просветило его ум и сделало его лишь более сдержанным в своих поисках. Есть тайны, столь крепко сокрытые и неизвестные во всех природах, – писал он, – что чем более человек будет учён в философии, тем более он будет страшиться опасностей, кои обычно возникают во всех предприятиях плавильных, металлических и вулканических. После десяти лет тяжких странствий Палисси, вернувшись домой с сознанием своего гения, делал опыты прикладной Химии и разорился. Но бесценные продукты вышли из его печей; он получил патент изобретателя деревенских фиголин короля, и будущность счастья и славы открылась перед ним. Палисси преподавал в Париже техническую Химию с величайшим блеском. С его кафедры исходило сияние оригинальных и плодотворных идей, к которым, под некоторыми отношениями, наши современные учёные ничего не добавили. Он восставал с силой против притязания заключать духи, или газы, в глину, делать золото питьевым и заставлять поглощать металл без предварительного растворения. То, что он говорил об употреблении солей в земледелии, в красильном деле, для приготовления кож, для приготовления оружия или предметов роскоши, для бальзамирования, подтвердилось опытом трёх столетий. Относительно изготовления минеральных и растительных красок он создал полную теорию, отмеченную печатью самого здравого разума; и когда он признаёт последовательные слои земного шара, явившиеся вслед за несколькими потопами; когда он выдвигает, что камни не имеют растительной души, но могут увеличиваться способом застывания (congélative), то есть путём системы агрегации, не вырывает ли он у природы откровение двух общих законов, на которых покоятся геология и минералогия?

ХИРУРГИЯ.

Полная история хирургии в Средние века еще не написана, потому что, пытаясь проследить нить событий, изучали лишь книги, не задумываясь об учреждениях; потому что, сосредоточиваясь на ученом, писателе, художнике, пренебрегали человеком, человеком, подверженным постоянным колебаниям меняющегося и развивающегося общества.

В Средние века, когда все творения человека облекались в формы поэзии и искусства; когда ассоциация, едва лишь возникала великая идея, оплодотворяла ее, перед разумом были открыты иные пути, нежели нынешние. Это были традиционные пути – от отца к сыновьям, от мастера к ученикам, патриархальные пути, вдоль которых старые и новые труженики шли вместе, не различаясь. Оперативные приемы, секреты ремесла сохранялись путем передачи – устной или наглядной. Лишь очень немногие специалисты составляли трактаты. Казалось бы, факт становился достоянием науки, чудесное деяние – достоянием человечества; деяние, факт не погибали, но имя изобретателя проходило незамеченным сквозь океан веков, если какой-нибудь друг не начертывал его на камне гробницы. Замечательная эпоха, когда отдельный человек не значил ничего; когда лишь ассоциация обладала силой рождаться, расти и длиться; когда жизнь нации измерялась не величиной отдельных личностей, а безмолвным величием ее памятников!..

Когда в Европе муниципальная организация укрепилась на развалинах обширной империи Карла Великого; когда дух независимости и провинциальной обособленности призвал мирян к участию в гражданских функциях, к привилегии управлять собой самим, искусство сбросило свои оковы и, перешагнув стены монастырей, победно укоренилось в недавно освободившихся народах. С этого момента началась долгая борьба интересов и самолюбия между мирянами и монахами. Последние поняли, что доверие к чудесным исцелениям, совершаемым реликвиями, пойдет на убыль; что часто придется помогать чуду, чтобы оно свершилось, и что лучшим средством обеспечить свое влияние будет все же утвердить его через практику медицины и Хирургии. И вот мы видим, как монахам рекомендуют чтение Цельса; и вот, несмотря на папские буллы Бенедикта IX и Урбана II, запрещавшие священникам путешествовать, множество церковнослужителей покидает уединение монастыря, чтобы помогать физическим недугам страдающего человечества: таковы Туддег, врач Болеслава, короля Богемии; Гуго, аббат Сен-Дени и врач при французском дворе; Дидон, аббат Санса; Сигоальд, аббат Эперне; Иоанн из Равенны, аббат Дижона; Милон, архиепископ Беневента; Доминик, аббат Пескары; Кампо, монах монастыря Фарфа в Италии и т.д.

Все они одновременно практиковали, в определенных пределах, медицину и Хирургию; присутствовали при крупных операциях, которые скорее рекомендовали, чем проводили сами, оставляя за собой простые разрезы, вправления вывихов и переломов, перевязки больших ран от ударов копьем или мечом. Вслед за ними действовали госпитальные братья и госпитальные сестры, знакомые с малой Хирургией.

Также были повивальные бабки, посвященные в некоторые оперативные приемы, которые чувство приличия запрещало мужчинам. Повитух-мужчин нигде не видно. Более того, все подтверждает мысль, что операция кесарева сечения, предписанная Церковью, как она была предписана королевским эдиктом, приписываемым Нуме Помпилию, была исключительно доверена повивальным бабкам под председательством церковного сановника, ответственного за крещение новорожденного.

Услуги, оказываемые искусству врачевания госпитальными сестрами, были так хорошо признаны, что в двенадцатом веке знаменитый Абеляр рекомендовал монахиням Параклета изучать Хирургию. Сиделки по евангельскому духу, эти благочестивые женщины отнюдь не ограничивали свою благотворительную деятельность тесной монастырской оградой. Они несли помощь на дом. В случаях эпидемий, столь частых тогда, они возвращались в лоно великой человеческой семьи, служительницами которой себя почитали, и делили с госпитальерами различных орденов заботы, предписываемые сведущими людьми. Во многих обстоятельствах, когда больные или раненые были в изобилии, эти сестры и братья даже брали на себя исключительное ведение лечения: досадное, но неизбежное обстоятельство, которое объясняет рвение, с которым знаменитая Хильдегарда, аббатиса монастыря Рупертсберг близ Бингена на Рейне, готовила своих монахинь к практике медицины и Хирургии.

Очевидно, что с девятого по двенадцатый век не было никаких правовых ограничений ни в изучении, ни в практике хирургического искусства. Хирургом становился кто хотел. Успех оправдывал средство; народное невежество разрешало любой прием. Множество людей, считавшихся хирургами, были бы неспособны наложить повязку или орудовать режущим инструментом. Они прибегали к пластырям, мазям, растираниям; самые умелые умели пускать кровь, ставить банки, перевязывать рану, вправлять вывихнутую конечность. Большая Хирургия оставалась уделом специалистов, которые, выйдя первоначально из церковного сословия, были в конце концов вынуждены вернуться в него и оставить свою деятельность мирянам, когда Церковь объявила врачебно-хирургические функции несовместимыми со священническими. Этот запрет, впервые провозглашенный в 1131 году на синоде в Реймсе, подтвержденный в 1139, 1162, 1163, 1213 годах на соборах в Туре и Париже, почти нигде не исполнялся точно. Напрасно Церковь повторяла свои запреты, обрушивала свои декреты, приманка золота делала доступными для больных многие религиозные дома, куда с незапамятных времен человечество приходило искать помощи искусства; и еще два века монахи-терапевты, возбуждаемые надеждой на огромные доходы, продолжали странствовать по Европе.

Когда совершилось вооруженное паломничество крестовых походов, движение возвышенное или безумное, между Западом и Востоком, именно монахи, госпитальные братья организовали на пути крестоносцев святые обители несчастья и страдания. Монпелье, Салерно, Мальта, Александрия и т.д. предстали тогда как оазисы, предназначенные для больных и раненых; древняя слава монастыря Монте-Кассино возросла; множество учеников стекалось туда, и святой Бенедикт из Мурсии, умерший пять веков назад, продолжал оперировать больных во сне. Что могли поделать декреты соборов, буллы пап против святого, который так упорно стремился безболезненно оперировать вельмож; который, например, делал камнесечение императору Генриху, с удивлением обнаруживавшему при пробуждении, что держит в руке камень, который, как он думал, все еще находится в его мочевом пузыре?… Восемнадцатый век, допускавший чудо лишь в полдень, перед собравшейся Академией наук, объявил бы рассказы легендария обманом; девятнадцатый век, свидетель чудес, достигнутых этеризацией, магнетизмом, был бы, возможно, менее категоричен.

Спрашивают, существовала ли в Средние века собственно военная Хирургия, и в каких условиях она функционировала. История не упоминает о ней до четырнадцатого века; но самые древние хронисты то и дело называют то монаха, то клирика, а то и какого-нибудь видного церковнослужителя, который сопровождает того или иного военачальника как врач или хирург. Однако, не следует ли предположить, что в любой экспедиции, где должен был происходить обмен ударами меча, необходимо присутствовало по крайней мере одно лицо, сведущее в перевязках, которое организовывало и руководило санитарной службой по мере надобности? Госпитальные братья, сестры, завербованные под знамя христианского милосердия, исполняли предписания мастера, и всех тех, кому требовалось длительное лечение, перевозили в ближайшие монастыри. Именно так граф Роберт, сын Вильгельма Завоевателя, и столько других героев, вышедших неисцеленными из Палестины, высадились на Мальте, в Монте-Кассино, в Салерно, чтобы найти действенное средство для своих ран.

Внутренняя организация маленьких демократических государств, имперских городов и коммун, право набирать войска, иметь армию и вести войну неизбежно привели к значительным переменам в социальном положении Хирургии. Прежде всего против временного деспотизма Церкви боролся дух городской независимости; во всем хотели освободиться от вассальной зависимости, навязанной священниками, и, чтобы больше не прибегать к помощи монахов или братьев-целителей, власть, а может быть, и народный инстинкт, возвела цирюльников в звание хирургов второго разряда или служителей. Поступили еще лучше: в каждом значительном городе некоторых из них стали содержать на жалованье при условии, что они будут ухаживать за бедными и последуют на войну за воинами, которых туда пошлют. Некоторые многолюдные города, достаточно богатые, чтобы брать на себя большие жертвы, не удовольствовались хирургами-цирюльниками. Они прикрепляли к себе одного или нескольких умелых Хирургов, клириков или ученых, почти всех подготовленных в монастырских школах, но главным образом в школе опыта. Таковы были в Болонье, Парме, Вероне Гуго из Лукки, который получил за полное пожертвование всей своей жизни 600 ливров единовременно, и Гийом де Саличет, о котором мы поговорим позже. Вот происхождение Stadt Physicus в Германии, оплачиваемых врачей или хирургов Франции и Италии. После двух веков соперничества с монахами-терапевтами они в конце концов стали практиковать бесконтрольно и, в свою очередь, образовали братства, которым магистрат дал уставы и привилегии.

Поскольку эра эмансипации европейской демократии совпала с крестовыми походами, с лихорадочным возбуждением, которое тогда толкало человечество к дальним экспедициям, стали знакомиться с Востоком; европейские ученые стали презирать мусульманскую науку гораздо меньше, чем прежде; и хотя Хирургия у арабов, вследствие религиозных предрассудков, сильно отставала от других искусств, из их книг извлекли несколько полезных понятий. Авиценна, суммировавший медико-хирургическую энциклопедию одиннадцатого века, оказал важные услуги. Несмотря на слабость его Хирургии, трактаты, которые он составил о болезнях век и о грыжах, до сих пор можно было бы с пользой консультироваться.

Мы не будем дольше задерживаться по ту сторону Пиренеев, когда искусство призывает нас в Сицилию; когда мастер Гариопонт, прибывший с островов Архипелага в Салерно, утверждает там Хирургию и составляет несколько трудов, ставших основами салернского преподавания. Понт не является, как свидетельствует Галлер, бесполезным компилятором, inutilis compilator. Для своего века он обладал замечательной эрудицией; он знал Галена, Орибасия, Плистоника, Акресия, Элеотата и других греческих врачей, в то время как презирал арабские учения. В трактате по практической медицине, называемом Passionarium, в медицинском сочинении, известном под названием Dynamidia, трудах, оставшихся неопубликованными, Понт часто говорит исходя из собственного опыта и не скрывает, что практиковал Хирургию наряду с медициной. Ему мы обязаны созданием множества латинских слов, впоследствии вошедших во французский язык: clysterisare, cauterisare, gargarisare, cicatrisare и т.д. Многие из его советов господствовали в преподавании школ вплоть до конца восемнадцатого века.

Рядом с Понтом, Альфрицием, монахом по имени Рудольф, пользовавшимися тогда в Салерно бесспорным хирургическим превосходством, шла рука об руку повивальная бабка Тротула. Именно в этом кругу ученых практиков сосредотачивалась, готовилась научная деятельность Сицилии; именно там, вокруг санитарного кодекса Regimen sanitatis, составленного бездарным поэтом по имени Мацер, должна была возникнуть и вскоре воссиять школа. Необходимый человек не замедлил явиться, ибо никогда человек не был недостаточен для обстоятельств; он прибыл с африканских берегов: его звали Константин.

После глубоких занятий, начатых в Африке, продолженных на берегах Евфрата, затем в Индии, затем в Египте; после недолгого пребывания на родной земле, которую вынудили его покинуть неблагодарные соотечественники, Константин пришел под гостеприимное небо Сицилии искать спокойствия и отдыха. Его узнал брат вавилонского царя, который поспешил указать на него знаменитому Роберту Гвискару. Тот взял его секретарем; но врач, став государственным мужем, не перестал от этого менее усердно заниматься словесностью, переводя труды, дотоле неизвестные Западной Европе, и таким образом бросил в Салерно семена научной славы, которая должна была возрасти с крестовыми походами. Его уход в Монте-Кассино, где он окончил свои дни в 1087 году, лишь прибавил к репутации, которую он приобрел. Его украсили прозвищем Нового Гиппократа, титулом Мастера Востока и Запада; предложили на восхищение миру, склонявшемуся перед ним как перед чудом. И однако, Константин, возможно, никогда не был ничем иным, кроме как компилятором и переводчиком, скупым на собственные идеи, расточительным на науку своих предшественников, искусным в том, чтобы переводить на латинский язык, обычный язык школ, принципы, погребенные в книгах Исаака, Али-Аббаса, Галена и Секста Плацита. Но в эту эпоху глубокого невежества гений, который творит, был бы менее ценим, чем терпение, открывающее чужую мысль. Константин открыл новый путь, по которому робко последовали несколько приверженцев, до тех пор, пока Герард Кремонский одним прыжком не преодолел огромный промежуток, отделявший Средние века от великих веков античности.

Не ищите имени Герарда в исторических словарях, вы его там не найдете: простой работник мысли, он жил без пышности, почти без славы. Чтобы служить науке, он не отступал ни перед какими жертвами, не пугался никакой опасности; чтобы найти манускрипт, он прошел пешком триста лье; чтобы прочесть его, выучил его язык; ему мы обязаны переводом нескольких трудов Гиппократа и Галена, книг Серапиона, Разеса и Альмансура, Канона Авиценны и Хирургии Альбукасиса. Эта Хирургия, драгоценный памятник двенадцатого века, вернула искусству его поколебленное достоинство, анатомии – утраченное превосходство.

Пока под усилиями Герарда ломбардский город Кремона освобождался от уз, которые порабощали его варварским традициям, несколько салернских евреев восприняли и оживили теории, завещанные Константином; так что на восточном и западном краях итальянского полуострова сияли два очага света, которые вскоре сами должны были померкнуть в другом очаге – Университете Болоньи.

Связывая республиканскую независимость больших городов Италии, Констанцский договор (1183) только что открыл народам врата нового будущего. С другой стороны, папство, желая ответить на потребность в образовании, которую испытывала Европа, создало Университеты – легальное средство господствовать, очищать идеи и придавать им направление, которое лишь оно одно, надо сказать, могло тогда эффективно и нравственно контролировать.

Так возникли в Италии Университеты Болоньи, Падуи, Пьяченцы и Неаполя, Школы Модены, Милана, Феррары, Реджо, Пармы и Павии; в Испании – Валенсии и Тортозы, гордые наследницы мавританских академий. Во Франции, в Париже, Монпелье, Тулузе также стали поощрять медико-хирургические занятия. Сначала монополизированные в пользу некоторых людей, клириков или постриженников, которые держались за Церковь посредством своего рода священного усыновления, эти занятия, став более свободными, незаметно вернулись к условиям свободы преподавания, которые они тогда имели в Италии. Каждый ученик мог выбрать себе мастера, которого оплачивал по установленному тарифу. Мастерам запрещалось переманивать учеников друг у друга, и ни один из последних не переходил под обучение к другому мастеру, если предварительно не выплачивал гонорар, причитающийся первому.

Буллы об учреждении факультетов Монпелье, Салерно и Парижа в тринадцатом веке установили научную иерархию, университетские степени, которых прежде не существовало. Но условие быть клириком и постриженником, сохранявшееся в Италии, на Сицилии, скоро вышло из употребления в Монпелье, как и в Париже. В первом из этих двух городов, чтобы стать магистром-физиком или врачом, нужно было быть клириком и пройти экзамен перед двумя магистрами, назначенными из состава коллегии епископом Магелона; чтобы практиковать Хирургию, нужно было также пройти экзамен, но условие клирикатуры не требовалось.

В Неаполитанском королевстве метод преподавания напоминал французский. От врача требовали пять лет занятий, включая логику; экзамен, выдержанный в присутствии магистров салернской школы, и год практики. Хирург должен был пройти специальные курсы в течение года и особенно усовершенствоваться в анатомии человеческих тел, без которой нельзя уверенно делать никакую операцию и вести лечение после применения инструмента. Экзамен проходил перед магистрами искусства и некоторыми королевскими чиновниками.