Рождественские хроники дома 49

Дарьяна Кирамман

Рождественские хроники дома 49

Мы читали стихи, что острее, чем нож,

И смеялись до слёз над бессмысленным злом.

И впервые за тысячу зимних дорог

Каждый стал для другого – теплом и щитом.

К

анун Рождества. Люди суетятся, мельтешат, словно стайка сереньких мышек в преддверии праздника. Небо, укутанное тяжелым одеялом туч, роняет на землю огромные, неторопливые хлопья снега. Машины, едва ползущие вперед, все глубже вязнут в пухлых сугробах, а их водители, разморенные теплом кондиционеров, дремлют в полусне. В сонных грезах их мысли уже там, дома – вот-вот привезут омелу, повесят пышную ветвь на дверь, и тогда… тогда счастье, как обещание, разделится пополам с тем, кто дорог.

Знаете, я никогда не праздновала Рождество. Для меня оно существовало лишь там – в мерцающих кадрах фильмов, в чужих, волшебных историях. Я жила в стране, где этот праздник казался тихим, печальным и отстраненным. И уж точно я не могла предположить, что самая яркая, самая живая ночь моей жизни придется именно на этот Сочельник – ночь, которая так плавно, так осторожно перетекла в само Рождество.

С тех пор прошло всего несколько дней, а я уже тороплюсь запечатлеть на бумаге каждое ощущение, каждый миг, пока они не стерлись, не растворились. Мне не важно, что за окном моросит унылый дождь, превращая мир в слякоть. Потому что в моей памяти – идет снег. В памяти звонят колокола, и их чистый звон плывет над головами удивленных людей, разглядывающих нас с немым вопросом во взглядах.

6 января, 20:15. Сочельник

Два зайца, олень и нечто, напоминающее то ли волка, то ли очень сомневающегося пса, брели по заснеженным улицам родного, укутанного в белое молчание городка. Снег слепил глаза, цеплялся за ресницы, а мы, в своих скороспелых костюмах и гриме, пробивались сквозь метель, словно через мягкую, но упрямую стену.

– Эй, Олень, не заноси! – фыркнул один из Зайцев, спотыкаясь о невидимую под сугробом кочку.

– Я не заношу, я… грациозно преодолеваю препятствие! – парировал Уэйн, отряхивая свою куртку.

Наши диалоги тонули в смехе и в обрывках колядок, которые мы вспоминали на ходу. Мимо проплывали силуэты прохожих – удивленные, сдержанные, иногда снимающие нас на телефон. Их недоуменные взгляды скользили по нам, но мы были непробиваемы.

– Держат себя в руках, – философски заметила Мика, поправляя съехавший волчий хвост. – Могли бы и снежком запустить.

– А нам всё равно! – хором, словно отрепетировав, выдохнули мы. И это была правда. Наша вселенная в тот вечер ограничивалась хрустом снега под ногами, звонким холодом воздуха и общим азартом.

Мы стучались в дома, где горели окна – тёплые, золотые квадраты в синей мгле. Но двери либо захлопывались, едва мы открывали рты, либо нам вежливо, но твердо говорили: «Нет, не надо». Наше «колядование» было импровизацией от начала до конца, и кроме нескольких конфет и ста рублей в целлофане наш «улов» был невелик.

Но грусть – не наш конёк. На добытые сто рублей, валяясь в пушистом снегу (где Волк и Олень с переменным успехом пытались «победить» Зайцев), мы добрели до магазина и ровно за двадцать минут до закрытия выцепили заветные три бутылки сидра. А потом, толкаясь в тёплом свете остановочного павильона, горячо спорили, тот ли это автобус и успеем ли мы вообще куда-либо.