Кинцуги для Онейрофага

В ее голосе прозвучало не осуждение, а азарт. Азарт первооткрывателя.

– Мне нужно увидеть, – честно сказал я. – Это важно.

– Вот адрес бункера. И мой номер. Если решитесь на экспедицию – позовите. У меня есть фонари, карты и здоровая доля безрассудства. Архитектор должен знать город не только сверху, но и снизу. – Она встала. – И, Илья?Она изучающе смотрела на меня секунд десять. Потом вдруг полезла в свою сумку, вытащила блокнот в черной кожаной обложке, быстрыми штрихами что-то набросала на чистой странице и вырвала листок.

– Тот, кто рисовал эту схему… он был не инженером. Он был одержимым. Видите, как линии дрожат на изгибах? Это почерк человека, который боится того, что создает. Будьте осторожнее с призраками. Иногда они цепляются за реальность.– Да?

Она кивнула на прощание и ушла, ее шаги тихо затихли среди стеллажей.

Я сидел, сжимая в одной руке базальт, в другой листок с ее номером. На бумаге пахло ее духами – не сладкими, а горьковатыми, как полынь и дым. Противоядие от сладковатого тлена дневника Фирсова.

Я положил ксерокопию в книгу и понес ее к библиотекарше, чтобы сделать копию. Женщина отложила вязание, взяла книгу и медленно пошла к копировальному аппарату в углу. Проходя мимо окна, она на секунду замерла, глядя во двор.

– Вороны. Каждый день садятся на одно и то же дерево. И сидят. Смотрят на здание. Как будто ждут чего-то.– Снова птицы, – безразлично сказала она. – Какие птицы? – спросил я.

Я подошел к окну. Во дворе библиотеки росла старая, полузасохшая береза. И на ее голых ветках, черными, неровными бусинами, сидели вороны. Штук двадцать. Они не каркали, не двигались. Они просто сидели, повернув головы в сторону нашего окна. В сторону меня.

Холод пополз по спине. Базальт в кармане казался бесполезным куском камня.

Копия была готова. Я взял ее, сунул в папку. На прощание взглянул во двор. Вороны все так же сидели недвижимо. Только одна, самая крупная, медленно повернула голову, и ее блестящий черный глаз, казалось, встретился с моим взглядом.

Я вышел на улицу, надышанный пылью тишины. В кармане жгли два предмета: камень, напоминающий о земле, и клочок бумаги, пахнущий полынью и обещанием чего-то человеческого, простого. Любопытства. Возможно и больше.

Но над этим всем, тяжелой металлической гирей, висел вопрос: как Алиса появилась так вовремя? Случайность? Или «Бодрствующие» уже ввели в игру новую фигуру? Или… Онейрофаг начал проявляться не только в трещинах реальности, но и в сближении нужных людей в нужном месте?

Я посмотрел на номер в телефоне. Алиса. Имя, означающее «благородная». Или «истина».

В мире лживых снов и проступающих чернил, одна встреча с живой, земной одержимостью казалась чудом. И самым опасным соблазном из всех. Потому что теперь мне показалось было что терять.

Фундамент из снов

Сон, который пришел ко мне в ту ночь, не был погружением в затопленный карьер. Он начался с того, что я не спал.

Я лежал на своей кровати, смотрел на потрескавшийся потолок и знал, что бодрствую. Шум машин за окном был слишком детализированным: я различал скрип тормозов «Хёндэ», спортивный рокот какого-то «БМВ», отдаленный гул стройки. Запахи: пыль, едва уловимый газовый шлейф из кухни соседей, кислинка старого яблока на моем столе. Все было на месте. Все было очень реально.

И тогда стена напротив кровати растворилась.

Не обрушилась, не исчезла. Она просто перестала быть преградой, как занавес в театре, отдернутый беззвучной рукой. За ней не было ни соседней квартиры, ни кирпича, ни пустоты. Там был городской разрез.

Я видел, как подо мной, этажом ниже, семья ела ужин перед телевизором, мерцание экрана окрашивало их лица в синие тона. Еще ниже появилась пустая квартира с голыми стенами и одиноким стулом посередине. Еще дальше мастерская какого-то часовщика, увешанная тикающими механизмами. Всё в разрезе, как в кукольном домике со снятой стенкой. И так до самого фундамента, до сырого, темного подвала с паутиной и старыми ржавыми велосипедными рамами.

Но и это было не все. Между этажами, в бетонных перекрытиях, в пустотах кирпичной кладки, клубилось и медленно двигалось нечто. Не дым, не жидкость. Мыслеформа. Сгустки смутных опасений, обрывки забытых мелодий, призраки невысказанных обид. Они текли, как подземные реки, по заранее проложенным каналам: по трубам стояка, по электропроводке, по вентиляционным шахтам. Вся многоэтажка была пронизана этой скрытой циркуляцией, этой гидрологией души.

Мой взгляд, уже не подвластный телу, устремился дальше сквозь другие дома, сквозь асфальт, сквозь слои глины и истории. Я видел, как эти ручейки личных кошмаров и надежд сливаются в более мощные потоки под улицами, образуя подземные артерии. Они текли к центрам напряжения: к перегруженным метро в час пик, к бесконечным очередям в МФЦ, к пустым торговым центрам по будням. Там, в узлах этой сети, потоки закручивались в темные, медленные водовороты. И в самом глубоком из них, там, где когда-то был карьер «Глубокий», зияла та самая черная, зеркальная воронка. Ось Отражения.