Только нет зеленых чернил

– И ты обратила внимание, дочка, как дурно, – соседка сзади, очевидно, специально выискала это «великосветское» словечко и теперь с удовольствием употребила его, – обслуживали в ресторане? Этот бестолковый официант, прикрепленный к нашему столу… Противный, с масляными глазками, наверняка вор…

Десятилетия бегут и бегут, а люди не меняются.

– Мама, ну зачем ты так! – впервые зазвенел вдруг позади тонюсенький девичий голосок. – Почему сразу вор?.. И совсем он не противный… Они там, знаешь, как тяжело работают? С утра до ночи на ногах… Принеси, расставь, убери… Улыбайся вежливо, даже если тебе плохо… Этот Джабари – помнишь, имя на бейджике написано, – он хороший, старается! Такой услужливый, всегда подскажет…

На беду свою, Андрей родился на свет ярко выраженным эмпатом, вечно корчившимся то от испанского стыда, то от ощущения, что подглядывает в замочную скважину. И на этот раз он неисповедимыми путями уловил в девчоночьем голосе некие те самые ноты – крайнего неравнодушия.

– Люся, не говори глупостей. Давно известно, что они там все воры, бездельники и прохиндеи, – отрезала ее мать, которой, разумеется, оттенки всяких там незапланированных чувств были недоступны по определению.

Но Андрей уже безоговорочно понял, что Люся имеет очень веские личные причины выгораживать этого неведомого Джабари, по интонациям было совершенно ясно, что девочке приятно просто говорить о нем, – и в то же время со дна ее души то и дело поднимается пока еще контролируемое, но явно готовое вскоре выплеснуться и затопить сердце неуправляемое – настоящее – горе. Андрей невольно напрягся и навострил уши. Девочка, раз позволив себе упомянуть это имя, теперь не могла остановиться и горько смаковала его на языке:

– Нет, нет, мама! Это мы там отдыхали, а Джабари ведь трудился! Мы из моря не вылезали, потом объедались чем хотели, а он даже ни разу не искупался – некогда! У него такая тяжелая работа – без выходных почти! И платят копейки! А живут они все по двое и по трое в маленьких тесных комнатках, даже не поспать нормально, вечно все галдят, а Джабари затемно уже бежать в ресторан… Зачем ты говоришь о людях плохо, когда ничего не знаешь…

«А она-то откуда знает? – тихонько содрогнулся Андрей. – А от верблюда. Местного. Побывала в той комнатке – тут и к бабке не ходи… Интересно только, что эта сволочь с ребенком там сделала… Впрочем, и гадать нечего… А что? Если ей есть шестнадцать – хотя она и накинуть себе годик запросто могла – то он был полностью в своем праве, что по их законам, что по нашим… Неужели и с последствиями? Но мамаша-то, дура кромешная, вообще не в теме – ишь, как соловьем заливается…»

– А в номере мне белье особенно не понравилось, явно не шелковое, – как ни в чем не бывало рассказывала обреченным слушателям яркая дама. – И ты заметила, что у геля для душа запах какой-то дешевый? Никакими духами было его не перебить… И горничная грязная и нерадивая – а еще, конечно, на хорошие чаевые рассчитывала…

– Мама! – в тихом голосе девочки прозвучало уже настоящее отчаяние. – А вот мне там очень понравилось! Давай еще раз туда слетаем – в то же место, в тот же отель… А что? Я могу начать подрабатывать… Подкопим денег – и слетаем следующим летом… Нет, даже зимой! И номер возьмем получше! Летают же люди зимой отдыхать! И мы сможем. На зимние каникулы. Давай, мама, а?

Андрей попытался представить себе их обеих: беленький взъерошенный воробушек-девочка и старательно вальяжная, простая, вульгарная тетка. В деталях не получилось.

– Чтоб я еще раз в жизни оказалась в этом или подобном сарае? – в нос сказала мамаша (вероятно, и глаза картинно закатила). – Все – зарекаюсь. Зарекаюсь брать отели ниже пяти звезд. Это был обман – самый настоящий… Наобещали золотые горы…

Он хотел усмехнуться, но не смог – с такой неподдельной тоской и холодным ужасом прозвучал шепот бедной девчушки:

– И что, выходит… выходит… я никогда не увижу… Получается, я утром последний раз видела… отель… и море… – едва выдохнула она.

Да плевать ей было и на отель, и тем более на Красное море тысячу раз. Андрей почти физически почувствовал, как под ногами девочки в этот момент разверзлась мутная бездна невыносимой утраты – первой жизненной утраты, о которой даже матери родной не расскажешь. А расскажешь – себе дороже выйдет.

– Увидишь, когда в нормальное место полетим, – громко пообещала мать. – И уж конечно, не в эту дыру.

Но дыру позади себя ощущал сейчас именно Андрей – прямо за своей спиной, где раньше говорила, а теперь замолчала девочка. Оттуда отчетливо веяло каменным холодом, вдобавок он ощутил словно нависшую над плечами насмешливую темноту. В десяти сантиметрах от его чувствительного затылка разворачивалась очередная нешуточная трагедия – и ровно ничего нельзя было сделать, чтобы помешать ей. Прошло несколько минут, когда он сидел с колотящимся сердцем и по давней традиции убеждал себя, что мелкие печальки глупой влюбленной девчонки и ее еще большей, неизлечимой во веки веков дурищи-матери не могут и не должны его касаться, но что-то неправильно – или, наоборот, единственно верно! – настроенное внутри уже больше полувека не позволяло заткнуть внутренний слух – или даже видимо для всех вставить белые запятые наушников и отгородиться от мира – ну, скажем, с помощью Морриконе. Андрей продолжал напряженно ловить в гудящем неразборчивыми звуками эфире единственную, невесть зачем нужную сейчас волну погибающей девочки Люси. И он услышал шорох – она вставала. Выдавила: «Я в туалет…» – и тьма немедленно стала отдаляться – Люся уносила ее с собой. Андрей не таясь обернулся и успел ухватить взглядом в толпе совсем не такую девочку, какую успел себе представить, а пухленькую шатенку с умилительным хвостиком, в китайских шортиках, пластмассовых тапочках и с алым тряпичным рюкзачком за спиной, быстро семенящую в сторону женской уборной. Мать ее как раз угомонилась и принялась истово когтить экран своего увешанного пестрыми брелоками смартфона.

Медлить было нельзя – каждая минута грозила непоправимым. Андрей вскочил и нырнул в толпу, не упуская из виду красное пятно впереди и прикидывая на ходу, может ли верзила в джинсах, футболке навыпуск и надвинутой кепке, с бурно седеющими, но пока густыми и волнистыми волосами сойти за высокую молодящуюся бабульку. Обреченно понял – нет: примут за очередного Пулковского маньяка и вызовут полицию. «Нет, нас, эмпатов, надо в младенчестве душить подушкой, – подумал Андрей. – Ну вот для чего я сейчас рискую повернуть не в ту степь русло матери-истории?» (Это он весьма кстати вспомнил врезавшийся в память рассказ о двух ученых – путешественниках во времени, заблудившихся в шестнадцатом веке и случайно вылечивших простую деревенскую девушку Жанну Д’Арк от тяжелого психоза с галлюцинациями еще до того, как она отправилась спасать Францию[5].) Но дверь с фигуркой в платье в виде треугольника эволюции была уже перед ним, и ничего не оставалось, кроме как дернуть ее и войти.

Некто еще меньше похожий на женщину, чем он сам, флегматично домывал руки и не глянул на незаконного пришельца даже в зеркало. Андрей живо осмотрел возможное поле боя – и немедленно увидел под одной из коротких дверок две аккуратные ножки в безобразных розовых галошах без пятки: они стояли так тесно, что стало понятно: их владелица сидит на крышке унитаза. И – о, радость! – соседняя кабинка оказалась пустой. Туда он, втянув голову в плечи, сразу же воровато и проскочил. Задвинул хилую защелку, опустил ненадежную белую крышку, уселся, почувствовал себя в относительной безопасности и устремил слух за перегородку, где вдруг ясно услышал однозначно знакомые, но не сразу опознанные металлические звуки. А когда узнал их – сердце захолонуло: точно так же брякали хитрые инструменты из дорожного маникюрного набора покойницы-жены, и были там, совершенно точно, среди всего прочего и преострые ножницы с загнутыми концами…

– Люся! – испуганно крикнул он, и звяканье разом прекратилось. – Ну, наконец-то я тебя догнал!

В соседней кабинке воцарилось озадаченное молчание. Андрей слишком долго жил на этом свете, чтобы теперь не догадаться, о чем следует говорить дальше:

– Джабари просил найти тебя в Петербурге во время пересадки и передать, что он тебя любит и ждет…

За стенкой послышался потрясенно-радостный вскрик – и девочка, вероятно, на время потеряла дар речи. Собственно, можно было уходить: теперь она уже гарантированно не пустит в действие маникюрные ножницы или что там у нее еще есть, совесть его чиста, а внутренний эмпат заслужил пирожок с капусткой – ну, в пересчете на пол и возраст – пятьдесят коньячку. Но он был не просто эмпат, а с элементами перфекционизма, поэтому следовало аккуратно и каллиграфически расставить все точки над «ё». А также, по возможности, каморы, придыхания и титлы[6]…

– Эй, ты слышишь меня? – сколь возможно мягко спросил Андрей. – Я ведь не ошибся, ты – Люся?

– Д-да… – донесся приглушенный, словно ночной, голосок. – А вы к-кто… Откуда в-вы…

– Ну вот, а я… – из всех возможных восточных имен выскочило только одно, хорошо хоть его вспомнил: – Фадиль. Знакомый Джабари. Он, когда узнал, что я лечу через Петербург, сказал, что у него возлюбленная тоже там делает пересадку. Ну и сказал, чтоб я тебе о нем напомнил в пути… Показал мне твою фотографию в телефоне. И только я тебя увидел, как ты вдруг вскочила и побежала. Чуть не упустил…

Она бы сейчас и без того поверила какой угодно ненаучной фантастике, но вдруг, как это часто случается, произошло крошечное бытовое чудо:

– Ой! А он мне о вас рассказывал! Вы в центральном корпусе работаете! Который для богатых! – восторженно крикнула девчушка. – Как хорошо вы по-русски говорите… Джабари так не умел… Не умеет… А я по-английски… не очень…

«Шустрая, однако, скотина этот Джабари, – жестко подумал Андрей. – К его услугам наверняка было полно озабоченных возрастных потаскух. А он ухитрился, едва мыча по-русски, совратить свеженькую наивную девочку, вряд ли умеющую сказать по-английски что-то, кроме “хай” и “бай”…» Стало муторно, пора было идти восвояси, пока кто-нибудь бдительный не заинтересовался, почему из одной кабинки в женском туалете звучит густой баритон. Спросил на всякий случай:

– У тебя все в порядке? Что ему передать, когда я вернусь?

– Да! Да! Передайте, что я еще в самолете поняла, что… что… Ну, в общем, все началось… Он поймет… – застенчиво шепнула маленькая конспираторша.

«Угу. А то я не понимаю, – угрюмо подумал Андрей. – Но и за то слава Богу. А то ведь спустя время мог начаться второй раунд – и тут бы уже ничто не помогло».

– Фадиль… А вы не знаете… – робко продолжала Люся. – Не знаете, почему я пишу ему, пишу, а ничего не отправляется… И фоточки не уходят?.. Надпись выскакивает: «Вы не можете отправлять сообщения этому абоненту»… И так много раз…

«Потому что этот подонок тебя уже заблокировал».

– А-а… а дело в том, что его в Каир срочно вызвали… Мама заболела… Может даже умереть… Там у него телефон другой… А этот будет выключен пока… Когда вернется, включит и сразу напишет тебе, – скороговоркой пробормотал Андрей: так отвратительно врать, хоть и во спасение, было не в его привычках; ну ничего, зато на ближайшие полгода девочке обеспечен смысл жизни – потом начнется подготовка к экзаменам; а потом… – Ты ведь в одиннадцатый перешла? Или в колледже учишься?

– Да, в одиннадцатый, – вздохнула Люся. – У нас такие колледжи в Волковойске, что уж лучше школа…

– Где-е?! – невольно ахнул Андрей.

Путешественница слегка усмехнулась:

– Все так реагируют… Но наш город действительно так называется… И – нет, там волки не воют. А то все спрашивают… У нас даже одна церковь есть, которую строил тот же архитектор, что и какой-то собор в Петербурге… И мостовая – конца восемнадцатого века, между прочим. Мы, значит, сейчас пересядем на Псков, оттуда на большом автобусе еще шесть часов ехать, а потом на маленьком два… Он нас у поворота высадит. Там вообще-то тоже маршрутка ходит утром и вечером, но мы с мамой на нее не успеваем. Придется пешком, если никто не подбросит. Четыре километра с чем-то… Хорошо хоть чемоданы на колесиках…

«Ну что ж… Я в такое примерно место попал в ее возрасте прямиком из Ленинграда, поэтому и оторопел поначалу. А она там родилась и выросла, ей привычно… Волковойск. Сильно! Я, пожалуй, напрасно так презирал ее мамашу…»

– А мама у тебя чем занимается по жизни? – теперь Андрея это живо интересовало.

– Ой, чем у нас заниматься… – по-взрослому вздохнула Люся. – Она заказы выдает на пункте… А эта путевка нам бесплатно досталась, мы раньше никуда дальше Пскова не выбирались, папы-то нет у меня, мама одна крутится, да еще бабка почти, можно сказать, лежачая. Хоть не в нашем доме, а в своем – и на том спасибо. А путевка эта нам бесплатно досталась. Честное слово! Мама ее выиграла в Интернете – розыгрыш какой-то был, рекламный, и ей повезло. Мы так радовались! Только вот отель… действительно… Комната темная и узкая, как вагон… На последнем этаже и с окнами на помойку… А окна вечером не закроешь, потому что без кондиционера! Представляете, какая вонь… Мы иногда до ночи на пляже сидели, чтобы хоть не так жарко… Только спать туда заходили, и то все липкие лежали… А душ и туалет – в конце коридора. С побитым кафелем… И еще нам браслеты выдали – такие белые… Там у всех разноцветные браслеты, у кого какой номер… Ну, какого класса. И с нашими в бассейн не пускали. И вообще никуда, даже в бар. Меня только Джабари однажды тайком провел… А еще он говорил, что нас кормили в последнюю очередь, потому что перекладывали объедки от предыдущих смен на чистые тарелки… Он меня очень жалел, говорил, что эти «белые» номера для того и придуманы, чтоб добро не пропадало… Это ведь бизнес… Управляющий так им, ну, служащим… и говорил – нищие все сожрут, не выбрасывать же. И номер у нас не убирали ни разу, а белье совсем… Кажется, его не меняли и перед нами, и после нас не сменят… Джабари сказал: капитализм, что ты хочешь… Ну или как-то так сказал, я не совсем поняла… Но это все ничего – главное, я его встретила. И море увидела… Больше ведь никогда… Теперь и умереть не жалко.

Потрясенный до глубины души, Андрей с минуту молчал. «Хреновый из меня эмпат», – колотилась в голове мысль, словно птенец клювиком разбивал изнутри яйцо. Наконец произнес – неожиданно севшим, как от холодного пива на морозе, голосом:

– Обязательно увидишь. Море – точно увидишь. Не такая уж это редкая вещь, чтоб не увидеть… Их полно у нас, морей этих, выбирай любое. Только ты уж, пожалуйста, выберись из этого вашего…

– …Волковойска, – твердо закончила девочка. – Нет. Из него не выберешься. – Она тоже помолчала немножко. – Так вы передайте Джабари, что я буду ждать и…

– Так вот ты где прохлаждаешься! Расселась тут! – раздался в этот миг снаружи уже знакомый подвывающий голос ее матери, тоже опознавшей дочь по розовым тапочкам. – Наш рейс только что объявили! Не хватало только застрять по твоей милости в этом захолустье! – Прима определенно никак не могла выйти из образа, только Андрею было уже совсем не смешно.

– Мама… иду… сейчас… я уже все… – засуетилась застигнутая врасплох Люся.

Зашуршало, зазвякало, затопало. И стихло. Он так и не увидел ее лица. Какого цвета у нее глаза? Впрочем, кажется, еще не поздно догнать, обогнуть, заглянуть инкогнито. Положить в заветную копилку… Но зачем, собственно? Уже ведь никуда из Вечности не денется.

«Как мило. Я, кажется, только что спас одну женщину, хотя вполне допускаю, что скоро убью другую».

Глава 2

Наша маленькая горбунья

И так как с малых детских летЯ ранен женской долей,И след поэта – только следЕе путей, не боле…Борис Пастернак

Говорят, когда умирают самые близкие, то у нормальных, хороших людей все плохое сразу стирается из памяти – во всяком случае, блекнет, как пасмурный вечер, и смущенно удаляется на задворки подсознания. Но Стасю, наверное, можно было смело назвать плохим человеком. Вот только представьте на минутку нечто запредельное: вам в кои-то веки показалось, что вы вырвались на дачу подруги в звонком сосновом бору – из сизого марева летнего Петербурга (он красив в эту пору лишь для насмотревшихся рекламных буклетов гостей, а на самом деле сам на себя не похож) – и будете читать, рисовать, собирать боровики и пить красное вино целых полтора месяца. Вдруг вам звонит подчеркнуто официальный мужской голос, который вы привычно принимаете за мошеннический – но нет, до такого даже мошенники еще, кажется, не доходили. Посторонний мужчина, отвлекаясь на кого-то докучливого («На стол мне положи, я посмотрю потом…»), с равнодушной безжалостностью сообщает вам чудовищное известие, не лезущее вообще ни в какие ворота: вашу родную мать, которая еще и шестидесятилетний юбилей не собиралась праздновать, кто-то застрелил из парабеллума (почему она так хорошо знает это слово? – ах, да, ну конечно же: «Придется отстреливаться… Я дам вам парабеллум[7]») в ее собственной московской квартире на какой-то там Парковой улице. Что с вами произойдет? Лучше и не представляйте… Стася и вообразить не умела, что могло и должно было случиться с ней в эту минуту, будь она хорошей дочерью. Но после короткой паузы, прошедшей в успешной борьбе с очень достоверным ощущением попадания в зазеркалье, она вполне буднично спросила этого неизвестного мужчину: «Когда?» В его голосе послышалось некоторое облегчение – вполне понятное, ведь любящие дочурки от такого известия плачут, кричат или молчат, потому что теряют сознание, а вовсе не задают вопросы по существу. Оперуполномоченный Как-Его-Там ответил, что еще не знает, потому что на судмедэкспертизу очередь (Стася мгновенно представила ее: сидят и стоят в длинном темном коридоре смирные, иссиня-зеленые люди, очень похожие на живых, и ждут, пока их вскроют вон за той стеклянной дверью, – и среди них ее мама в каком-нибудь уголке; «Нет, я все-таки сволочь»), но точно все равно никто теперь не скажет, потому что на жаре тело пролежало несколько дней – соседи вызвали полицию, как водится, «на запах» с открытого балкона. «Конечно, приеду», – в свою очередь по-деловому ответила Стася уже на его быстрый вопрос. Впереди была изматывающая дорога, многочасовые допросы в качестве подозреваемой, главной и пока единственной, в одном из московских типовых убойных отделов и самое страшное – опознание. И когда это исполненное ледяной жути слово неизбежно сверкнуло в мозгу, то сердце все-таки дернулось, застыло, потом сорвалось – и понеслось, спотыкаясь, куда-то вниз, вниз, в кромешную тьму…

Мама, сорок лет назад по неведомым соображениям давшая дочери редкое имя Станислава, обеспечила ей в положенное время самое необходимое – жизнь, кров, еду, тепло и образование – кроме насущного: любви. Все у мамы случилось настолько заурядно, что ей, наверно, было даже обидно стать жертвой такой почти неприличной банальности. Бурный – и дичайший! – роман с одногруппником сразу на первом курсе иняза, быстрая нежелательная беременность с нервным ожиданием недалекого совершеннолетия, чтобы можно было беспрепятственно сделать аборт, внезапный припадок благородства у безусого недоотца с предложением руки и сердца (благим намерениям его, чтобы разом и без следа вылететь, хватило и пары искровысекательных оплеух, отвешенных собственным разгневанным родителем)… Но за несколько недель незамутненной романтики все сроки, отведенные на то, чтоб прикончить Стасю в соответствии с законом, незаметно миновали. Из роддома маму с младенцем на руках встречали только бабушка и таксист, принятый нянькой за молодого папашу и немедленно припертый к стенке с требованием обязательной «трешки». Да, да, ущемление женщины в этом мире начинается задолго до ее первых самостоятельных шагов: за пеленание мальчика и повязку голубого банта на одеяльце перед выдачей родным по твердой таксе московских роддомов брали пять рублей, как за нечто более ценное, чем девочка в розовых лентах, – за нее просили только три… Таксист оказался хорошим парнем – хоть замуж за него выходи: няньку нежно расцеловал и лично сунул ей в декольте зеленую бумажку, подмигнув мнимой теще, с которой потом ничтоже сумняшеся содрал за представление вдвое больше.

Малышка Стася невольно подрубила жизнь другого ребенка – собственной восемнадцатилетней мамы, так и не успевшей вдохнуть ландышевый аромат беззаботной молодости. Только в институте, вместо легкой учебы средь веселых студенческих эскапад, она наматывала кишки на кулак целых семь муторных лет, а не положенных пять, и выстрадала диплом, чуть не кровавыми слезами его облив, только благодаря настойчивости собственной матери, взявшейся и сидеть с внучкой, и содержать обеих девочек, большую и маленькую. Не мудрено, что первая всю оставшуюся жизнь испытывала ко второй нечто вроде ревнивой неприязни и мстила ей некрасиво и истерично – как женщина женщине. Она получила воспитание в том духе, что, раз уж волею сорванца-случая родила себе ненужного ребенка, то, стало быть, обязана исполнить материнский долг как положено. На такое она вынужденно согласилась, но уж сердце прилагать, считала юная мать, – это извините. Не для того оно в молодости согревает тугую грудь изнутри, чтобы таять от вида розовой попки… Стасина вездесущая бабушка, судя по всему, имела странные и запутанные, но работавшие при любой власти связи чуть ли не во всех областях человеческого бытия. До ранней смерти от хитрого, незаметного рака, долго проявлявшегося только в виде болезненной худобы и вечной усталости, она успела сделать для незадачливой дочери последнее огромное благое дело: в начале девяностых, когда Третий Рим являл собой фантасмагорическое зрелище – вроде Первого непосредственно перед приходом Алариха[8], – она устроила ее в издательство переводчиком с английского дамских дешевых «романов на одну ночь». Шли годы, расширялся, взрывался, поглощался, впадал в упадок и вновь расцветал на руинах неубиваемый издательский бизнес, – а Стасину маму, крепкую, работоспособную и обязательную, поднаторевшую в своем вечно востребованном деле, издатели аккуратно передавали из рук в руки, как добрые люди передают над головами потерявшегося на первомайской демонстрации не успевшего испугаться ребенка с флажком в руках в сторону уже раскрывшего объятья подвыпившего папы.

Именно благодаря последнему бабушкиному благодеянию Стася и выросла у мамы внешне благополучно: более или менее здоровая и сытая, прилично одетая, чему-то относительно нужному обученная и абсолютно несчастная, – но в этом последнем бабушкиной вины как раз и не было. Наоборот, она преподнесла и внучке один бесценный посмертный подарок, о котором та, правда, стараниями собственной матери случайно узнала, лишь разменяв четвертый десяток…

Но до того дня можно было и не дожить, учитывая, с каким трудом давалось в руки девочке само капризное вещество жизни бок о бок с до поры до времени инстинктивно любимой, но ни минуты не любившей матерью. Первый осознанный и запечатлевшийся в памяти звоночек прозвенел в подготовительной группе детского садика (бабуля уже серьезно болела тогда, да и к школе следовало основательно приготовиться – вот и отдали Стасю на год в казенный дом). Довольно быстро она подружилась там с такой же новенькой девочкой Лизой, тоже испуганной и домашней, вдобавок ко всему – мулаткой, хотя и исключительной красавицей. И папа, что удивительно, у нее имелся в наличии: радикально черного цвета огромный добрый человек. Именно он всегда заходил за дочкой – и они вдвоем весело удалялись по белому снегу, – а высокая голубоглазая мама лишь приводила ее по утрам, всегда оставляя за собой в раздевалке крепкий и нежный розовый запах, который держался до самого обеда и особенно чувствовался, когда дети возвращались с прогулки. Но весной Лиза внезапно раздружилась со Стасей. Сама. Не ссорясь и ничего не объясняя. Просто однажды вдруг вошла утром в группу и не побежала радостно к подружке в «их» уютный уголок «около рыбок», как полгода бегала, а сразу, не глядя по сторонам, направилась к столику с конструктором, где собрались совсем чужие дети… И вот она уже с ними бойко болтает и даже фыркает над чем-то, а Стася стоит рядом с заросшим скользкими джунглями аквариумом как оплеванная. И до самого выпуска Лиза больше ни разу к ней не подошла, а при попытках прояснить недоразумение досадливо махала кофейного цвета лапкой: «Отстань!» Собственно, Стася так никогда и не поняла, чем была вызвана такая странная и быстрая метаморфоза, – во взрослой жизни мелькала даже мысль разыскать в соцсетях взрослую Елизавету Камаи и выяснить причину своего первого детского несчастья, застрявшего в душе, как мелкий осколок стекла в зажившей ранке.

Но тогда, в шесть лет от роду, со своим первым неподдельным горем девочка, конечно же, прибежала к мамуле!

– Ага, раскусила тебя Лиза наконец, – с хладнокровным злорадством сказала мать. – Поделом тебе.

Поскольку в этом возрасте у детей мама обычно еще самая добрая, красивая и никогда не ошибается, дочка закономерно обвинила во всем себя: маме виднее, она знает о Стасе что-то очень нехорошее, просто ужасное, чего та и сама в себе не подозревает, но все другие люди тоже это видят – вот и разбегаются от такой плохой девочки в разные стороны. В этой уверенности Станислава прожила ближайшие четверть века, постоянно маниакально разыскивая и находя в себе все новые и новые роковые недостатки. Мама с готовностью помогала ей: «Ну вот, докрутилась своими кривыми ручонками!» – когда кран в ванной вдруг перестал закрываться; «Хватит уже малевать всякую ерунду!» – когда прибежала с новым удачным рисунком, где мама стоит в поле с букетом ромашек; «Ой, помолчи уж лучше – ни разу ничего путного не сказала!» – когда попыталась рассказать, почему понравился фильм про большую белую с рыжим собаку… В будущем тоже ничего хорошего не предвиделось: «Зачем тебе школа искусств, только деньги зря тратить – все равно станешь не пойми кем»; «Да кто тебя замуж возьмет – с тобой все ясно: либо старая дева, либо по рукам…»; «Не обращайте на нее внимания, она, как всегда, дурью мается»; «Что ты на себя опять напялила? Бочкам вроде тебя надо носить темные балахоны, чтоб не бросаться в глаза…»