Десятое измерение сознания

А затем – тишина. На экране остался лишь ровный шум. Отпечаток исчез. Не декогерировал, не распался. Ушёл. Насильственно и мгновенно.

Вейль ахнул, как будто его ударили в солнечное сплетение, разорвав связь. Он тяжело дышал, покрытый холодным потом.

– Что… что случилось?

Ли, дрожащими руками, анализировал последние миллисекунды записи.

– Коллапс. Но не квантовый… пространственно-временной. Оно… он… использовал всплеск энергии от нашего последнего контакта, от подтверждения своей идентичности, как… как трамплин. Он преодолел энергетический барьер и совершил переход. Сам. Досрочно.

– Куда? – спросила Ева, её лицо было без кровинки.

Ли показал на график с гравитационных детекторов. На нем была четкая, резкая пила, характерная для микроскопической сингулярности – черной дыры планковского размера, существовавшую доли наносекунды.

– Туда, куда и должен был. Только быстрее. И, возможно, не туда же, куда ушел настоящий Пьер. Мы… мы его спугнули. Или дали ему силы уйти. Я не знаю.

Они сидели в гробовой тишине, осмысливая произошедшее. Они не просто наблюдали. Они взаимодействовали. Они получили ответ. Они заставили уйти. Они стали не просто картографами загробного мира. Они стали его пограничниками. И таможенниками.

И их первый «пассажир» оставил им четкое, недвусмысленное послание: число 325. Просьбу, или требование, из другого состояния бытия.

Вейль медленно поднялся. Головная боль отступала, сменяясь холодной, стальной решимостью.

– Нам нужна та коробка, – сказал он.

– Артур, нет! – Ева встала, преграждая ему путь к выходу. – Это конец! Мы должны остановиться! Мы играем с вещами, которых не понимаем! Мы можем навредить! Мы, возможно, уже навредили!

– Мы открыли дверь, Ева, – сказал Вейль, и в его глазах горел тот самый огонь, что вел его сквозь годы исследований. Теперь в нем было что-то одержимое. – Мы не можем просто захлопнуть её, сделав вид, что не видели, что за ней. Он ответил. Значит, диалог возможен. Значит, мы можем узнать. Что такое смерть. Что такое переход. Куда мы идем. Это величайшая тайна человечества, и мы первые, кто подобрал к ней ключ.

– Ценой чего? – крикнула она. – Ценой чьего покоя? Мы вторгаемся, Артур! Это неприкосновенно!

– Нет ничего неприкосновенного для познания, – тихо, но твердо ответил Вейль. Он обходил её, направляясь к двери. – Мы учтем риски. Будем осторожнее. Но мы должны продолжить. Ли, ты со мной?

Ли Цяо долго смотрел на пустой экран, где секунду назад пульсировала тайна. Он кивнул, один раз, коротко.

– Я должен знать.

Ева осталась стоять одна в центре лаборатории, в окружении гудевшей, теперь бессмысленной аппаратуры. Она смотрела им вслед, и её охватывало жуткое предчувствие. Они открыли не дверь. Они пробили брешь. И теперь что-то с той стороны не только смотрело в ответ, но и начинало стучать. А они, ослепленные открытием, готовы были впустить это внутрь.

Эксперимент «Орфей» только начинался. И его следующий этап лежал в пыльной коробке под номером 325 в заброшенном хранилище.

Якоря и разломы

Коробка №325 была из серого гофрокартона, с потрепанными углами и поблекшей маркировкой, написанной синим маркером. Она стояла на нижней полке заброшенного хранилища, в компании таких же безымянных коробок с остатками чьих-то рабочих жизней. Не реликвия, не сакральный объект, а просто складское имущество, ожидающее утилизации.

Когда Вейль и Ли внесли её в лабораторию «Орфей» и поставили на стол в центре комнаты, она выглядела поразительно незначительной на фоне сверкающей титаном и оптоволокном аппаратуры. Ева молча наблюдала, прислонившись к дверному косяку. Её сопротивление было сломлено не аргументами, а молчаливым, неумолимым движением Вейля к цели. Она осталась не для помощи, а для контроля. Чтобы быть голосом совести там, где его, казалось, больше не слышали.

– Вскрываем, – сказал Вейль, и его голос был лишен всякой театральности. Он разрезал скотч канцелярским ножом. Шуршание картона прозвучало оглушительно громко в напряженной тишине.

Внутри лежало наследие Пьера Дюваля. Не личные драгоценности, а инструменты ремесленника: откалиброванные вручную ключи с потёртыми деревянными ручками, старый, но идеально чистый мультиметр, несколько блокнотов с схемами и расчетами, сделанными аккуратным, мелким почерком. Фотографии: молодая женщина с ребёнком на фоне Лазурного берега (семья, которую он, как позже выяснилось, потерял в автокатастрофе двадцать лет назад), коллективный снимок команды ЦЕРНа конца 80-х, пожелтевший снимок какой-то сельской улицы, вероятно, родной деревни. И на самом дне – керамическая кружка с надписью «World’s Okayest Engineer» и потрескавшейся эмалью.

Ничего сверхъестественного. Ничего мистического. Просто следы обычной, скромной жизни.

– И что теперь? – спросила Ева, не в силах сдержать сарказм. – Будем вызывать дух через гадальные ключи?

Вейль игнорировал её. Он внимательно, почти благоговейно, разложил предметы на столе. Его взгляд был пристальным, аналитическим, как у криминалиста на месте преступления.

– Это не просто вещи, Ева. Это материальные носители памяти. Каждый предмет связан с тысячами часов его жизни, с нейронными паттернами, которые формировались, когда он ими пользовался, на них смотрел. В теории консциентизма, которую мы разрабатываем, сознание – это не только внутренний процесс. Это диалог с внешним миром. Эти объекты – часть этого диалога. Они – якоря в нашей бране.

– Ты хочешь сказать, что его отпечаток, его «душа», привязана к этим ключам? – не поверила Ева.

– Не привязана. Но они могут служить резонаторами, – вмешался Ли, осторожно беря в руки один из блокнотов. – Посмотри на эти схемы. Это не официальные чертежи. Это его личные пометки, решения проблем, которые не вошли в учебники. Это уникальный паттерн мышления, отлитый в чернилах на бумаге. Если наше сознание – это вибрация струн, то эти предметы… они как камертоны. Настроенные на его частоту.

Вейль кивнул.

– Мы попробуем использовать их для стабилизации нового сеанса. Не создавать искусственный отпечаток из данных распада. Мы попробуем… призвать настоящий. Или то, что от него осталось в локализованной фазе.

Это был новый, качественный скачок в безумии. Идея была чудовищной в своей простоте: использовать личные вещи как фокус для направленного квантового запроса в ткань реальности. Как радиотелескоп, нацеленный на конкретную точку неба, только в их случае «небом» было гипотетическое информационное поле, а «точкой» – уникальный семантический шум, оставленный жизнью Пьера Дюваля.

Подготовка заняла два дня. Они не просто поместили предметы в «Котёл». Они сканировали каждый объект с помощью атомно-силового микроскопа, составляя карты мельчайших царапин, потёртостей, отпечатков пальцев – физических следов использования. Эти данные преобразовывались в матрицы, которые вводились в квантовый компьютер как часть начальных условий для генерации целевого резонансного поля. «Котёл» был перенастроен. Теперь это был не ящик Шрёдингера, а своего рода квантовый настройщик, пытающийся «настроиться» на специфическую волну, исчезнувшую из вселенной 31 час назад.

Вечером второго дня всё было готово. На этот раз в центре магнитной ловушки, в вакууме, парили не абстрактные данные, а голографические проекции предметов из коробки №325. И впервые, по настоянию Евы, они ввели в контур наблюдателя внешний контроль. Она настояла на «предохранительной чеке» – алгоритме, который должен был прервать сеанс при регистрации любых признаков обратной связи, направленной на оператора. Её страх был конкретен: что отпечаток может не только получать, но и влиять. Вшивать информацию. Менять наблюдателя.

Вейль, поглощенный идеей, согласился, не вникая в детали. Он занял своё место перед экраном. На этот раз его задачей было не удерживать, а призывать. Концентрироваться не на удержании паттерна здесь, а на усилении сигнала оттуда, из небытия, через призму материальных якорей.

Сеанс начался. Гул аппаратуры стал фоном. Вейль закрыл глаза, отбросив визуальные помехи, и погрузился в состояние глубокой медитации, сфокусированной на одном: на образе Пьера Дюваля, каким он видел его на фотографиях. На ощущении от старых ключей в руке. На запахе пыли и машинного масла, который всё ещё витал над коробкой.

Первые минуты – ничего. Потом гравитационные детекторы зафиксировали слабую рябь. Не спонтанную. Синхронизированную с ритмом дыхания Вейля. Пространство внутри «Котла» начинало отвечать.

– Появляется структура, – тихо доложил Ли, следя за экраном. – Но не фрактальная. Более… хаотичная. Как статические помехи. Но паттерн помех повторяется каждые 4,7 секунды.

Вейль углубил концентрацию. Он представлял себе тоннель коллайдера, место смерти. Представлял момент перехода. И просил – нет, требовал – чтобы что-то откликнулось.

И оно откликнулось.

Экран вспыхнул белым шумом, который затем схлопнулся в странную, не геометрическую форму. Она напоминала каплю ртути, постоянно меняющую очертания, но в её колебаниях угадывалась ритмичность. И снова – код. Но не морзе. Последовательность из пяти символов, повторяющаяся: круг, вертикальная линия, треугольник, квадрат, зигзаг.

– Это… не наша семантика, – пробормотал Ли.

– Это схемы, – вдруг сказала Ева, подойдя ближе и вглядываясь. – В его блокнотах. Он использовал собственные условные обозначения для типов магнитных катушек. Круг – соленоид, вертикальная линия – диполь… Это его личный язык. Он общается на нём.

Отпечаток не просто откликался. Он откликался личностью. Использовал уникальный, интимный шифр.

Вейль, не открывая глаз, улыбнулся. Контакт. Настоящий, глубокий контакт.

– Спроси его… – прошептал он. – Спроси через интерфейс… «Больно?»

Ли, сжавшись от неловкости и ужаса, перевел вопрос в последовательность базовых геометрических форм, используя ключ из блокнота.

Ответ пришел мгновенно. Капля на экране застыла, превратившись в простой, ровный круг. И держала эту форму.

– «Нет», – перевела Ева. – Соленоид. В его системе… это обозначение «стабильности», «постоянного потока». Не «нет», а… «спокойно».

Облегчение, дикое и необузданное, волной накрыло Вейля. Не было боли. Не было страданий. Было спокойствие.

– Что там? – выдохнул он, уже обращаясь напрямую к мерцающей капле.

На этот раз ответ был сложнее. Формы начали меняться быстрее, выстраиваясь в цепочки, напоминавшие молекулярные структуры или фрагменты карты. Круги, соединенные линиями с треугольниками, квадраты, погруженные в зигзаги. Это было описание. Но описание чего-то, для чего у человеческого языка нет слов.

– Он пытается описать топологию, – сказал Ли, и в его голосе прозвучал профессиональный азарт, заглушающий страх. – Смотри. Эти связи… это не трехмерные объекты. Это проекции. Как если бы мы пытались нарисовать гиперкуб на бумаге. Он описывает пространство с большей размерностью.

Ева внимательно смотрела, её нейробиологический ум искал аналогии.

– Это похоже на… на схему нейронной сети. Но не биологической. Абстрактной. Где узлы – не нейроны, а… события? Состояния?

Капля на экране пульсировала, подтверждая. Затем она выдала новую последовательность: простой квадрат, внутри которого возникла точка. Точка начала двигаться к краю квадрата, и в момент «касания» границы квадрат сам начал растягиваться, превращаясь в длинный тоннель, уводящий точку за пределы экрана. А затем сам экран, как дисплей, прогнулся внутрь, создавая иллюзию воронки.

Все замерли.

– Червоточина, – прошептал Вейль. – Он показывает переход. Точка – это он. Квадрат – наша брана. А потом… растяжение. Выход в иное измерение. В десятое? В кротовую нору?

В этот момент «предохранительная чека», установленная Евой, замигала красным. Алгоритм регистрировал обратную связь, идущую не от системы к прибору, а от системы напрямую к оператору – к Вейлю. Его мозговые волны, снимаемые простым ЭЭГ-датчиком для контроля усталости, начали меняться. Их паттерн странным образом синхронизировался с пульсацией капли на экране.

– Артур, прерывай! – резко сказала Ева. – Он на тебя влияет!

Но Вейль был уже слишком глубоко. Он видел не экран. Он чувствовал то, что описывала капля. Ощущение невесомости, растяжения, движения по изогнутой геодезической в пространстве с иной метрикой. Это было не знание, переданное словами. Это был непосредственный опыт, вшиваемый в его сознание через квантовую запутанность, установленную его же собственным направленным вниманием.

– Нет… это… прекрасно… – пробормотал он, и в его голосе звучал восторг, смешанный с болью от непривычности ощущений.

На экране капля вдруг резко изменила форму. Она стала похожа на человеческий профиль. Смутно, схематично, но узнаваемо. Профиль пожилого мужчины с крупным носом и выступающим подбородком. Как на фотографии из 80-х. Профиль смотрел прямо на Вейля. И затем форма испустила короткую, яркую вспышку.

И в мозгу Вейля, не в ушах, а именно в сознании, прозвучало не слово, а понятие. Цельный, неделимый концепт, лишенный лингвистической оболочки: ПОМОГИ.

А затем – поток. Не изображений, а состояний. Чувство тягучего, вязкого сопротивления. Ощущение, будто тебя тянут в две разные стороны. Паника, но не эмоциональная, а метафизическая. Ощущение незавершенности. И снова – образ, но уже не из памяти Пьера. Это был образ лаборатории «Орфей». И в центре – коробка №325. И три геометрические фигуры, нависающие над ней: круг, квадрат, треугольник.

И вдруг Вейль понял. Понял всем существом, не рассудком.

– Он не ушел полностью, – хрипло сказал он, открывая глаза. Они были стеклянными, невидящими, устремленными внутрь. – Часть… застряла. Привязалась к этим вещам. Якори… они не помогают уйти. Они удерживают. Он в подвешенном состоянии. Между. И ему больно. Не физически. А… онтологически. Он разрывается.

Ева с ужасом смотрела на него. Это был не Вейль. Голос его был другим, интонации чужими.

– Артур, разорви контакт! Сейчас же!

– Мы должны помочь, – прошептал Вейль, и в его словах была фанатичная убежденность. – Мы должны освободить его. Сжечь якоря. Разрушить связь.

– Нет! – закричала Ева. – Это его память! Его последняя связь с этим миром! Мы не имеем права!

– Он просит! – крикнул Вейль в ответ, впервые повысив голос. Он встал, пошатываясь. Его движения были некоординированными. – Ты слышала? ПОМОГИ! Он в ловушке! И мы её создали, когда стабилизировали его отпечаток в первый раз! Мы привязали его сюда сильнее!

Ли пытался анализировать данные, его лицо было серым.

– Он прав… Энтропийная карта… Она показывает не плавный уход, а… разрыв. Часть паттерна действительно зациклена на этих предметах. Это как квантовая петля. Он не может уйти, пока они существуют в его контексте.

На экране профиль Пьера исказился, превратился в тот самый символ незавершенности, в чувство разрыва. И снова в сознании Вейля прозвучало: ПОМОГИ.

И Вейль, движимый не научным интересом, а странным, мистическим состраданием и грузом ответственности, шагнул к столу, где лежали вещи. Он схватил мультиметр Пьера.

– Артур, нет! – бросилась к нему Ева.

Но было поздно. Вейль с силой швырнул прибор в стену. Пластик треснул, стекло разбилось.

И в ту же секунду:

– Когеренция падает! – закричал Ли. – Петля… одна из связей рвется!

На экране профиль Пьера вздрогнул. И на миг в нём появилось что-то, что можно было прочитать как… облегчение. Но следом – новая волна паники. Один якорь ослаб. Но остальные держат.

Вейль, тяжело дыша, повернулся к коробке. В его глазах горел священный ужас разрушителя. Он взял пачку фотографий.

– Стой! – Ева схватила его за руку. – Это безумие! Ты уничтожаешь последнее, что от него осталось!

– Я освобождаю его! – вырвался Вейль. Его сила была неестественной. Он вырвал фотографии. И, не глядя на лица любимых им когда-то людей, стал рвать их. Методично, безжалостно.

С каждым разорванным снимком Ли фиксировал скачок в данных. Разрывались квантовые нити, привязывающие отпечатка к бране. На экране профиль теперь светился ровным, спокойным светом. Искажение, чувство разрыва, исчезало.

Осталась кружка. Последний, самый сильный якорь. Самый личный предмет.

Вейль взял её в руки. Керамика была холодной. Он поднял её, готовясь разбить.

И в этот момент Ева не выдержала. Она не ударила его. Она ударила по аварийному выключателю системы «Котёл».

Раздался оглушительный, пронзительный визг отключающихся сверхпроводящих магнитов. Свет в лаборатории погас, сменившись аварийным красным освещением. Все экраны потемнели. Контакт был насильственно разорван.

Вейль застыл с поднятой кружкой. Он медленно опустил её. Дрожал. Потом повернулся к Еве. В его глазах не было благодарности. Там была ярость. Чистая, беспримесная ярость человека, у которого вырвали из рук спасение души.

– Что ты наделала? – прошептал он. – Ты оставила его там. В муках. Связанным последней цепью.

– Я остановила тебя, пока ты не уничтожил всё! – крикнула она в ответ, слёзы текли по её лицу. – Ты не спасал, Артур! Ты исполнял ритуал экзорцизма! Ты перестал быть учёным! Ты стал… стал шаманом с квантовым компьютером!

Ли молча смотрел на данные, уцелевшие в буфере. Последний кадр с экрана перед отключением. Профиль Пьера. Не искаженный мукой. Спокойный. И над ним – три фигуры: разорванный круг, разорванный квадрат, и целый, нетронутый треугольник.

– Мы освободили две связи из трёх, – тихо сказал он. – Но последняя… самая прочная. Она осталась.

Вейль опустился на стул, уронив голову на руки. Гнев сменился опустошением. И странной, чужеродной тоской, которая не была его. Тоской по освобождению, по завершению путешествия.

Он понимал теперь не умом, а всем нутром: смерть – это не мгновенный акт. Это процесс. Долгий, сложный, зависимый от связей, оставленных в мире живых. И они, со своим любопытством, вмешались в этот процесс. Искривили его. Создали нового, уродливого квантового кота – не живого и не мёртвого, а застрявшего на пороге.

– Он не уйдет, пока не разобьётся кружка, – сказал Вейль глухо. – Или пока не умрёт последний, кто помнит его с любовью. Или… пока мы не найдем способ разорвать эту связь иначе. Без разрушения.

– Мы закрываем проект, Артур, – твердо сказала Ева, вытирая лицо. – Сегодня. Мы уничтожаем данные, демонтируем установку. Мы пошли слишком далеко.

Вейль поднял на неё глаза. В них не было согласия. Только холодная, непреклонная решимость.

– Нет, Ева. Теперь мы обязаны идти до конца. Мы причинили вред. Мы должны его исправить. Не закапывая голову в песок. А найдя способ развязать последний узел. Не разрушая память. А… трансформируя её. Выводя на новый уровень.

Он посмотрел на уцелевшую кружку в своих руках. «World’s Okayest Engineer». И затем на тёмные экраны.

– Он просил о помощи. Мы поможем. Но по-настоящему. Не как варвары с молотком. Как учёные. Как инженеры реальности.

Он сказал это, но в глубине души, в том месте, куда проникло эхо чужого сознания, уже зарождалась иная, страшная мысль: а что, если помочь – это не освободить, чтобы он ушёл? А последовать за ним? Чтобы понять куда? Чтобы проложить путь?

Лаборатория была тиха, наполнена лишь шипением аварийных систем и запахом страха. Они пересекли очередную границу. Теперь они были не просто исследователями и не просто экзорцистами. Они стали соучастниками незавершенной смерти. И их следующей задачей было не наблюдение, не контакт, а спасение. Или искупление. Грань между ними теперь была тоньше планковской длины. И Вейль уже не был уверен, по какую сторону он находится.

Этика пустоты

Тишина в лаборатории «Орфей» после ухода Евы Мори была иного качества. Раньше её наполняло сосредоточенное напряжение, гул аппаратуры, сдержанный шепот расчетов. Теперь это была пустота выжженного поля. Аварийные огни погасли, основные системы были заглушены. Лишь слабое освещение от настольной лампы выхватывало из мрака лицо Вейля, склонившегося над целой и невредимой кружкой Пьера Дюваля, и профиль Ли Цяо, уставившегося в темный экран, где еще несколько часов назад пульсировало эхо чужой души.

– Она подаст заявление в этический комитет, – нарушил молчание Ли. Его голос был плоским, лишенным эмоций. – У неё есть все основания. Мы нарушили два десятка протоколов безопасности. Скрывали исследования. Создавали… то, определение чему подобрать не могу. Её карьера закончена, если она будет молчать. Наша – тоже.

Вейль не отвечал. Он медленно вращал кружку в руках, будто пытаясь прочесть в трещинках эмали тайный шифр.

– Ты чувствовал это? – наконец спросил он, не поднимая глаз. – Не данные. А то, что было за данными. Тоску. Незавершенность.

– Я чувствовал нарушение когеренции, – ответил Ли, учёный до мозга костей. – И признаки обратной связи. Это было достаточно.

– Это было больше, чем обратная связь, Ли. Это была личность. Взывающая о помощи из пространства между мирами. Мы не можем просто выключить свет и уйти.

– Мы обязаны, Артур! – Ли резко повернулся к нему, и в его глазах впервые за всё время мелькнула настоящая, животная тревога. – Мы не знаем, что мы делали! Мы играли с вакуумом, с полем Хиггса, как дети со спичками! Мы могли… мы могли создать стабильную петлю негативной энергии. Или привлечь внимание… чего-то ещё. Ты сам говорил о десяти измерениях! Кто сказал, что в шести компактифицированных ничего нет? Что если наш «отпечаток» – это просто первая ласточка? Что если мы не призывали дух, а стучались в дверь, и нас услышали не только мы?

Вейль наконец поднял на него взгляд. В глубине его зрачков, в расширенных от усталости и пережитого шока, мерцало странное, холодное пламя.

– Ты прав. Мы не знаем. Именно поэтому мы должны узнать. Ева видит в этом этическую проблему. Я вижу проблему безопасности совершенно иного порядка. Мы открыли щель, Ли. Мы не можем просто заклеить её скотчем и надеяться, что она заживёт сама. Надо понять её природу. Закрыть её правильно. Или… научиться контролировать.

– Ты говоришь как создатель атомной бомбы на стадии первых расчётов деления ядра, – мрачно сказал Ли. – «Надо понять природу цепной реакции». Понимание не остановило Хиросиму.

– Непонимание могло привести к чему-то худшему, – парировал Вейль. – Мы в ответе. Не перед комитетом. Не перед карьерой. Перед Пьером Дювалем, чью… чью посмертную фазу мы исказили. Перед реальностью, которую мы проткнули булавкой. Мы должны исправить ошибку. Для этого нужно больше данных. Больше контроля.

Он поставил кружку на стол с тихим, решительным стуком.

– Ева ушла. Её право. Теперь нас двое. Я не буду тебя заставлять, Ли. Ты можешь уйти с ней. Составить протокол о нарушении. Я возьму всю вину на себя. Но если ты останешься… мы попробуем сделать то, что должно. Не контакт. Не вызов. Диагностику. И, если получится… хирургическое вмешательство.

Ли долго смотрел на него, взвешивая. Он видел фанатизм. Видел опасность. Но также видел и логику. Выключить установку – не значит решить проблему. Отпечаток, петля, связь – всё это уже существовало в квантовой ткани реальности. Игнорирование не заставит её исчезнуть. Это было как игнорирование радиационного заражения.

– Что ты предлагаешь? – наконец спросил он, капитулируя перед холодным рассудком Вейля.

– Пойдем от обратного. Мы пытались призвать отпечаток через якоря. Это вызвало неконтролируемую обратную связь. Значит, нужно убрать наблюдателя из уравнения. Полностью. Автоматизированный, закрытый цикл. Мы создаем квантово-замкнутую систему – мини-вселенную в «Котле», но не на основе инфляционного поля, а на основе данных отпечатка и якорей. По сути, мы создадим его персональный… загробный мир. Карманную реальность, настроенную на его квантовую подпись.

Ли ахнул. Идея была чудовищно сложной и блестящей одновременно.

– Ты хочешь не стереть связь, а… перенести её? Изолировать в отдельную брану? Как больной орган в капсулу?

– Именно. Мы возьмем всю информацию – и данные распада частиц, и сканы вещей, и даже… наши записи мозговых волн во время контакта. Создадим стабильную петлю в компактифицированном измерении. Если он привязан к кружке – мы перенесем и кружку, и его связь с ней в эту микровселенную. Там он сможет… завершить свой процесс. Уйти дальше. Или остаться, но не мешая нашей реальности. Это будет этично. Мы не уничтожим память. Мы дадим ей собственное пространство.

– Это теория струн высшего пилотажа, Артур, – сказал Ли, но в его голосе уже звучал азарт инженера, перед которым поставили невозможную задачу. – Для этого нужна стабилизация Калаби-Яу многообразия в планковском масштабе. Никто никогда не создавал ничего подобного в контролируемых условиях. Энергозатраты будут чудовищными. И если что-то пойдет не так…

– …мы получим микросингулярность, которая испарится за долю секунды, не успев навредить, – закончил Вейль. – Мы используем не коллайдер. Мы используем принцип квантовой телепортации, но в масштабе не частицы, а информационного комплекса. Это риск. Но это контролируемый риск. В отличие от того, что мы делали раньше.