Подслушано у жизни

Потом у них побилась вся посуда, потом сломался его любимый спиннинг и треснул новенький iPhone. А потом они помирились.

Всё!

Даниил Раздольский

Старые бордовые башмаки

Вылезать из теплой постели не хотелось. Илья зевнул и зарылся головой в подушку. Через чуть приоткрытую дверь в комнату пробивалась полоска света.

«Дед, конечно, уже встал. Шесть утра. Вот чего ему не спится? Вроде на пенсии человек. Нет же. Неугомонный!»

Дверь распахнулась. На пороге выросла высокая, широкоплечая фигура деда, Аскольда Витальевича Северского.

– Вставай, поднимайся, рабочий народ! – пропел тот бархатистым баритоном. Распахнул настежь окно, включил торшер.

– Дед, дождь же идет! Я, наверное, дома зарядку сделаю. – Илья еще сильнее укутался в одеяло.

– На пробежку марш, студент! И без разговоров! – с притворной строгостью сказал Аскольд Витальевич. – А вот ветровку непромокаемую с капюшоном надень! Дождик и правда накрапывает!

По Волоколамке, через «Гидропроект», мимо церкви, потом по Алабяна, вокруг поселка художников и по Панфилова домой. По этому маршруту Илья мог пробежать с закрытыми глазами. Хоть спиной вперед! Каждый сантиметр знал. Уже пятнадцать лет бегал, со второго класса, после того как они переехали жить к деду.

Раньше они жили в Тюмени. Родители были геологами.

А потом случилась беда: бабушку сбил пьяный водитель на грузовике. Наехал прямо на тротуаре, когда она возвращалась с работы. Дед заскучал, потерял интерес к жизни, каждый день ездил на Ваганьковское. Отец перевелся в Москву, зажили вместе. Благо квартира у деда была в доме красной профессуры – четырехкомнатная. Немаловажным фактором послужило и то, что отец с матерью постоянно мотались по командировкам и Илюшу не с кем было оставлять. А тут дед, который в любимом внуке души не чаял.

Так и повелось, что за воспитание Ильи теперь отвечал Аскольд Витальевич. Нет, когда родители возвращались из дальних странствий, то и они принимали деятельное участие. В общем, не забалуешь.

Илью определили в знаменитую испанскую восемьдесят вторую школу. Еще он занимался в музыкалке и ходил в бассейн. Дед сказал родителям:

– Пусть пацан плавать научится, силенок наберется. Потом в самбо отведу, тоже в жизни пригодится. Мы же не в олимпийскую сборную его готовим.

На том и порешили.

Илья оббежал глубокую лужу. Ее поверхность вскипала пузырями. «Ого, усиливается!»

***

Илья Северский учился на пятом курсе переводческого факультета в институте иностранных языков и считался там лучшим студентом. В прошлом году, после поездки на стажировку на остров Куба, он удостоился личной встречи с самим военным атташе – полковником Салуквадзе.

Гиви Нодарович с удовольствием оглядел широкоплечего, высокого практиканта и с чуть заметным мягким акцентом пробасил:

– Скажу прямо, мы вами очень довольны, товарищ Северский! Будем писать запрос в вуз!

Он встал из-за стола, подошел к Илье и посмотрел ему в глаза.

– Ждем тебя, сынок! – и Гиви Нодарович потрепал его по плечу.

Так, за приятными воспоминаниями, Илья не заметил, как пробежка почти подошла к концу. Впереди уже высился дом из желтого кирпича, украшенный лепниной, эркерами, барельефами и статуями на фасаде. Илья, пренебрегая лифтом, взлетел по ступенькам на шестой этаж. Дед, одетый в еще бабушкин цветастый передник, колдовал на кухне.

– Марш в душ, потом завтракать!

– Дед, да мне некогда, я бы чайку с бутербродом проглотил по-быстренькому!

– Процесс поглощения пищи занимает пять минут. Спокойно ешь омлет с луком и помидорами и всюду успеешь.

Меню у Аскольда Витальевича разнообразием не отличалось, но готовил он вкусно. Овсянка у него была как крем, омлет – словно пышный пирог, а жареная картошка – божественна!

Пока Илья работал вилкой, дед подсел рядом и сказал:

– Знаешь, какой день сегодня?

Илья покрылся холодным потом «Неужели восьмое? Я ни маму не поздравил, ни Ленке ничего не купил. Да нет, восьмое марта – праздничный день. Выходной. А сегодня пятое!

– Пятое марта, дед.

– Сегодня усатому каюк пришел. Больше тридцати лет прошло, а помню, как будто вчера было. С утра в «Правде» бюллетень вышел о здоровье товарища Сталина. А там такая красота: и кровоизлияние в мозг, и паралич, и даже дыхание Чейна-Стокса. Думаю, что за джентльмен такой распрекрасный. Но как про него услышал, то сразу понял, что пора за поллитрой бежать.

Аскольд Витальевич, один из лучших специалистов по аэродинамике, был осужден как враг народа по пятьдесят восьмой статье. Доходил уже в Колымлаге, когда его, полуживого, отыскали по запросу самого академика Туполева и отправили в шарашку в подмосковное Болшево. В знаменитый ЦКБ-29, куда согнали со всего Союза осужденных авиаконструкторов. Там до своего освобождения в сорок четвертом году отбывал старший Северский свой срок. Принял участие в создании сто третьего проекта – легендарного фронтового бомбардировщика Ту-2.

Вождя народов дед не любил патологически. После войны, несмотря на выгодные предложения работать в космической программе, Аскольд Витальевич преподавал в МАИ, уйдя на пенсию заведующим кафедры аэродинамики.

Бабуля всю жизнь жила в страхе за него. Боялась, что дед наговорит лишнего. В партию он вступать категорически отказывался и всегда выступал против очковтирательства и показного лицемерия. А еще постоянно травил политические анекдоты. Но времена уже были помягче – пронесло.

В детстве убежденный пионер и комсомолец Илья, бывало, горячо спорил с дедом. В школе он входил в совет пионерской дружины, потом в бюро комсомола. Но Аскольд Витальевич в дискуссиях с любимым внуком не горячился, объяснял, а когда Илюша подрос, стал аккуратно подсовывать ему запрещенную литературу. Так внук познакомился с Пастернаком, Бродским, Мандельштамом, Солженицыным. А уж когда в прошлом году Илья прочел первую часть романа Рыбакова «Дети Арбата», то картина в его голове прояснилась. Затаив дыхание, он перелистывал страницы журнала, где по частям печаталась книга, и видел всю историю катастрофы, произошедшей в стране каких-нибудь полвека назад. Он понимал, через какие испытания пришлось пройти деду и бабушке.

Отец, приехавший на два месяца домой и увидевший, что читает Илья, закатил деду скандал. Илья поздно вернулся из кино и стал свидетелем этой сцены. Старшие Северские его попросту не заметили.

– Отец, я категорически против, чтобы Илья читал таких авторов. Ты что, хочешь, чтобы он себе жизнь сломал?

– Я предпочитаю, чтобы он вырос порядочным человеком.

– А я, по-твоему, непорядочный?

– Аркаша, ты очень хороший человек, но трус и приспособленец! Мне чрезвычайно неприятно это повторять, ведь я люблю тебя! – Дед развел руками.

В это мгновение мама Ильи, молча сидевшая на диване, беззвучно и очень жалобно заплакала. Дед с отцом бросились ее успокаивать, а Илья тем временем объявил о своем приходе.

Мама с отцом отчасти оказались правы. Ведь даже будучи убежденным комсомольцем, Северский-младший обожал рассказывать друзьям анекдоты, услышанные им от деда.

Пару раз уже случались неприятности. Например, в девятом классе, когда учительница истории задала вопрос туповатому Леше Степанову: «Ответь, зачем Владимир Ильич Ленин в семнадцатом году ездил в Финляндию?» Верзила, оставленный в школе только потому, что входил в сборную Москвы по гребле, начал, заикаясь, нести чушь. И здесь какой-то бес толкнул под ребро Илью, и он громко прошептал, подсказывая Леше: «За джинсами!» Степанов встрепенулся и под оглушительный хохот класса сказал: «Ленин ездил в Финляндию за джинсами». У Павловской сползли на нос очки. Она, как жаба, стала вбирать в себя воздух и истошно заорала: «Не сметь, не сметь!»

Дело дошло до педсовета. Илье – круглому отличнику – хотели влепить неуд по поведению за полугодие и строгий выговор с занесением в личное дело. Отец, открывший крупное месторождение и получивший за это Государственную премию, нажал на все кнопки, и дело кое-как удалось замять. С Ильей отец провел воспитательную беседу, и тот пообещал, что впредь будет следить за своим языком. Обещал-то обещал, да слово не сдержал.

На третьем курсе приключилась еще одна история. Секретарем парткома института уже более двадцати лет работал Федор Панкратович Лютов. Высокий, прямой как жердь, он каждое утро стоял у проходной в институт и пристальным тяжелым взглядом всматривался в лица студентов. Те аж головы пригибали. Личностью он был по-своему легендарной. Старый коммунист. Кажется, на фронте воевал. По крайней мере, по праздникам на его неизменном, мышиного цвета костюме-тройке красовался внушительный ряд наградных планок. От обязательной преподавательской деятельности он, как секретарь партийной организации, был освобожден, но иногда читал на кафедре марксистско-ленинской философии. Студенты его боялись и не любили. Преподаватели, к слову, тоже.

Было у Лютова несколько кличек, подаренных несколькими поколениями учащихся: Лютый, Жердь и самая популярная – Башмак. Дело в том, что на ногах секретаря парткома с первых дней его пребывания в вузе неизменно красовались старомодные бордовые ботинки.

Вот уже долгие годы студенты гадали, как можно двадцать лет проходить в одной обуви. Всегда тщательно начищенные ваксой, его ботинки аж блестели, и просто невозможно было поверить, что свой земной путь они начали раньше, чем семейные усатые дипломники.

Илье учеба давалась легко. Преподаватели его ценили, однокурсники уважали. Девчонки влюблялись, на дискотеках от них отбою не было. Кроме всего прочего, Северский слыл завзятым юмористом и еще чемпионом «Буревестника» по дзюдо. На третьем курсе, на коллоквиуме по диалектическому материализму, он не выдержал и рассказал дедов анекдот.

Дело вышло так. Его одногруппник Эрадж Раджабов, принятый в институт по национальной квоте, окончательно запутался в причудливых хитросплетениях основоположников классовой теории и в сердцах бросил:

– Диамат я знаю, а слова эти запомнить не могу!

К слову, переводчиком Эрадж уже стал блестящим, кроме русского и таджикского бегло говорил на узбекском, фарси, дари и пушту. На практике в Афганистане был прикомандирован к десантно-штурмовой бригаде и вернулся оттуда с медалью «За отвагу».

Северский-младший не выдержал и ввернул:

– Чем отличается мат от диамата? Мат знают все, но делают вид, что не знают. А диамат – наоборот! Но оба являются могучим орудием в руках пролетариата!

Все засмеялись, а препод – Яков Семенович – вместе со студентами. Хороший дядька, юморной.

Через неделю Илья сидел на лекции и вполуха слушал о зарубежной литературе. Дверь в аудиторию приоткрылась, и в щель просунулась лысая башка замдекана Жабьева.

– Прошу прощения. Северский! Срочно выйди!

Илья собрал сумку и, перепрыгивая через ступеньки, спустился к нему.

– Ты чего там натворил? Тебя Лютов вызывает!

– Понятия не имею!

– Ты студент справный. Может, будет рекомендовать тебе в партию вступить?

«Да не дай боже!» – пронеслось у Ильи в голове.

Кабинет у Лютова небольшой, скромный. Обычная мебель. На стене огромный портрет Ленина.

– Поступил сигнал, – начал Федор Панкратович, не здороваясь. – Времена сейчас, конечно, не те. Но понимать-то вы должны, Северский, над кем глумитесь?! Все эти шуточки, анекдоты, танцы! А вот скажите, на какую волну настроен ваш радиоприемник? Каким идеалам вы служить собираетесь? Мы, большевики, еще живы и не позволим мордовать советскую власть!

Илья испытал такой шок, что оцепенел. Он реально ощутил пресловутый ком в горле, который считал литературной выдумкой.

– Вам есть что сказать в свое оправдание? – Лютов смотрел на Илью в упор, как василиск, не отводя тяжелого взора.

– Я ничего такого не имел в виду, – залепетал Северский, – просто ляпнул, не подумав.

– Идите, мы разберемся и строго вас накажем.

Но дело замялось как-то само собой. Илья поехал в Горький на соревнования, потом Лютов заболел крупозным воспалением легких. Даже стажировка на Кубе не сорвалась.

Так, за размышлениями, время в дороге пролетело незаметно. От Кропоткинской до института пять минут. Дождь закончился, выглянуло апрельское солнышко. Весна уж совсем вступила в свои права. От быстрой ходьбы по эскалатору в метро стало жарко. Илья расстегнул джинсовую куртку. Какие-то пионеры веселой гурьбой возвращались из высившегося на площади бассейна «Москва». Перебежав через дорогу, Северский-младший оказался на Остоженке. Еще два года назад она называлась Метростроевской, но ей первой в столице вернули прежнее название. Сперва надо забежать в деканат, потом на кафедру физкультуры. Тренер просил зайти, подписать какие-то бумаги для поездки в Кишинев на всесоюзные студенческие игры.

У деканата его окликнули:

– Илюха, привет! – Огромный, почти двухметровый тяжеловес, дзюдоист из сборной института, Костя Приходько тряс ему руку. – Видел, как ты этого грузина мельницей на ваза-ари1 оприходовал. Думал, судья сразу иппон2 даст, но и так здорово!

– Да нет, там иппона и близко не было. Ладно, дружище, я побежал.

Илья уже развернулся, но Приходько удержал его руку.

– Ты же анекдотчик у нас. Слушай новый!

Илья досадливо поморщился, но понял, что от Кости ему не отвязаться.

– Давай, только быстро!

– Да он коротенький. В африканское племя мумбо-юмбо попали русский, американец и француз. Привязали их к дереву. Выходит вождь. В волосах кость замотана, в носу кольцо! На американца показывает – этого на завтрак сварить; на француза – этим пообедаем, на вертеле его пожарьте. «А третьего на ужин?» – спрашивают соплеменники. «Нет, Ванечку мы отпустим, я с ним в Лумумбе пять лет учился!»

Северский из вежливости улыбнулся. Анекдот был бородатый, он слышал его еще до института. Приходько же гоготал над своим рассказом, как стадо гиббонов.

– Так, Северский, видимо, на вас воздействовать бесполезно! – Фигура Лютова выплыла из-за угла.

Илья опустил глаза и увидел рядом со своими белыми чехословацкими кроссовками огромные уродливые бордовые башмаки.

– С вас, Приходько, спрос не велик, а вот вы, Северский, враг! И враг осознанный, идейный! И мой долг, как большевика, как руководителя партийной организации, не дать такому человеку, как вы, получить диплом советского специалиста!

– Да он же молчал! – Прямодушный Костя попробовал заступиться за Илью.

Лютов презрительно посмотрел на Приходько. Они были примерно одного роста – их глаза встретились ненадолго. Костя не выдержал тяжелого взгляда парторга и потупился. Лютов удовлетворенно хмыкнул и грузной походкой пошел по коридору. Его бордовые ботинки неистово скрипели.

– Да-а, дела! – только и сказал Приходько.

Следующие недели прошли для Ильи как в тумане. Срочно провели комсомольское собрание, повесткой дня которого было поведение комсомольца Северского.

Его однокурсники гневно осуждали Илью, говорили, что проглядели в своих рядах замаскировавшегося врага. Это было настолько абсурдно, что Илья даже не сомневался: скоро в ситуации разберутся и все опять будет здорово. Декан факультета, тренер, все обещали похлопотать за него. Однако время шло, но ничего не менялось. На Лютова никто не мог повлиять.

Пришлось все рассказать деду. Аскольд Витальевич спокойно выслушал внука. Не перебивал, не задавал уточняющих вопросов. Снял очки, положил их на стол. Без них дед казался милым и каким-то беззащитным.

– Как говоришь зовут его?

– Федор Панкратович Лютов.

– Да, такое не забудешь. В лагере начальником политчасти был у нас капитан госбезопасности Лютов. Сволочь редкая. Сам он зэка не пытал, но цирики у него лютые были. Сдается мне, он это, старый знакомец. Выглядит он как?

Илья подробно описал: высокий, лет семидесяти пяти, лицо вытянутое, как у лошади, взгляд давящий, тяжелый, седой весь.

– Ну, в сороковом седины у него еще не было, – улыбнулся дед. – Он! Он это! Что делать собираешься?

– Поговорить с ним как-то. Я же вообще не виноват ни в чем!

– Думаю, что с этим типом не договоришься. Да и кажется, что виной всему фамилия наша.

– Не понял?

– Меня он шибко не привечал, а когда от Берии приказ пришел на мой перевод в Болшевскую шарагу, то он сильно расстроился. Так что не обессудь, внучок! – Аскольд Витальевич, любя, хлопнул Илью по плечу. – Ты не расстраивайся, главное! Скоро все наладится, уже скоро!

На следующий день приехали из Праги родители, они были на международной конференции. Полные впечатлений, радостные. Подарков понавезли. Деду кепку – модную, клетчатую – и такой же шарф, да свитер с оленями в придачу. Илье – джинсовый костюм.

Аркадий Аскольдович радостно вещал за столом:

– Отец, ты знаешь, я не самый большой любитель пива, но это же просто ни с чем не сравнимо, бархат да и только. А свиная рулька! Да я возомнил себя гашековским Швейком!

– Аркаша, ну что ты все о еде! – возмутилась мама. – Там совершенно уникальная архитектура! На Вацлавской площади строения олицетворяют всю историю европейского зодчества. Барокко, ренессанс, модерн! И все в линейной перспективе. Просто потрясающе!

Дождавшись, пока отец поест и отдохнет, Илья выложил ему про свалившуюся на его голову беду.

– Что за бред! В наше-то время! Перестройка! Гласность! Свободой пахнет! Я найду на этого Лютова управу! Мне есть с кем пообщаться на этот счет. Я и до Старой площади достучусь, если надо, – кипятился отец.

В следующие дни он несколько раз встречался с нужными людьми и заручился у них поддержкой. Однако дело не сдвинулось ни на миллиметр. Знакомые разводили руками.

– У этого Лютова рука прямо в Центральном комитете партии. Он во время войны служил вместе с самим Кожемякиным, одним из всесильных членов Политбюро.

Все-таки удалось выйти на какого-то функционера, который упросил Лютова принять Илью. Тот должен был принести свои извинения.

Радостный Аркадий Аскольдович пришел вечером домой с этой вестью.

– Илья, послезавтра явишься ровно в десять ноль-ноль к этому Панкратовичу и повинишься за свой длинный язык, попросишь, чтобы он тебя простил.

– Не пойду! Я вообще ничего не говорил, просто Костя анекдот рассказал. Я уже тебе объяснял.

– Ты с ума сошел? Ты знаешь, чего мне стоило договориться с этим дундуком большевистским?! В армию захотел? Тебя этим же летом упекут!

– Я военную кафедру окончил.

– Без высшего образования тебя офицером никто не призовет! Пойдешь обычным рядовым, на два года!

– Ну и пойду, меня в спортроту заберут.

– Мальчишка, да как ты смеешь?!

Илья никогда в жизни не видел своего отца в таком состоянии. Лицо у Аркадия Аскольдовича побелело, а глаза налились кровью.

– Нет, папа, я не буду просить у него прощения.

На крик в комнату вошли дед и мама.

– Полюбуйтесь на этого Буковского недоделанного! Я договорился, что Илья завтра попросит прощения у Лютова, а ваше чадо теперь отказывается.

Дед вступился:

– А за что он должен просить прощения у этого негодяя? Илья ничем не провинился. Ты же знаешь, как все было.

– Отец, отец! Ну при чем здесь все это! Просто попросит прощения и все!

– Ты знаешь, что когда меня взяли, мне три ночи спать не давали, били, мочились прямо в лицо? Ты хочешь, чтобы мы еще и извинялись за это перед ними?

– Папа, зачем ты все гиперболизируешь опять?

Стоявшая рядом мама охнула, схватилась за сердце и стала молча сползать по стене…

***

Илья шел по Остоженке, и ему казалось, что все прохожие смотрят на него с презрением. «Я предатель, себя предал, деда, всё!»

Идти по чистому сухому асфальту было как по глубокому снегу – каждый шаг давался с трудом. Подойдя к кабинету Лютова, Илья уже поднял руку, чтобы постучаться, но отдернул ее. Он развернулся и двинулся по коридору. Вышел на лестницу и тяжело опустился на ступеньки.

Илья сидел там минут сорок или час. Время для него остановилось. Мимо пробегали студенты с сумками и папками, величественно шествовали преподаватели. Все они с удивлением поглядывали на сидящего, как истукан, молодого парня с абсолютно отрешенным лицом. Постепенно в голове Ильи стало проясняться. Подобно весеннему ручейку, превращающемуся в бурный поток, сносящий все на своем пути, его мысль обрела силу и стройность.

«Да пропади пропадом этот институт гребанный! Что я в жизни себя не найду?! Я не скот бесхребетный! А мама поймет, я ей объясню, что не могу так поступить. Себя уважать перестану».

Илья вскочил и, перепрыгивая ступеньки, понесся вниз. Он уже представлял, как обрадуется дед. Может быть, даже обнимет и скажет:

– Молодец, Илюха!

На улице у входа собралась толпа, которая увеличивалась прямо на глазах. Илья хотел обойти ее, но что-то толкнуло его прямо в гущу. Напротив подъезда стоял реанимационный автомобиль. Кто-то над ухом проговорил:

– Обширный инфаркт. Не откачали.

– Посторонись! Посторонись!

Два здоровых санитара тащили носилки, покрытые простыней. Им помогали два студента. Илья их знал: они учились на параллельном. Водитель открыл двери, и носилки поставили на салазки, заталкивая их внутрь. Простыня немного откинулась, зацепившись за что-то, и последнее, что увидел Илья перед тем, как двери захлопнулись, были тщательно начищенные старые бордовые башмаки.

Зиля Вавилова

Цифровые коты, или Как вернуть молодость

Было время обеда. Верочка как раз жарила на кухне картошку. Мартовское солнце слепило глаза через окно и создавало впечатление теплой погоды. А по прогнозу передавали резкое похолодание. Верочка еще не знала, что Элечке сегодня два раза уступили место в общественном транспорте.

«Два – это уже на постоянной основе. Практически получается систематически. Считай, крах всему». С такими мыслями Элечка неслась по морозной улице к многоэтажке Веры в спальном районе города-миллионника.

– Ты опять в этой тоненькой куртке, – охнула Вера, пропуская в дверь промерзшую до костей приятельницу.

– Верочка, если я укутаюсь, я буду выглядеть как старая женщина. – Элечка быстро скинула куртку и пробежала к радиатору в комнате, чтобы прижаться к спасительному теплу. – Ты что, попугайчиков завела? Кто у тебя чирикает?

– Чирикает? – Вера на кухне переворачивала картошку и для аромата посыпала ее чесноком. По квартире плыл невероятный запах. – Это мои котики! – прокричала она в комнату, оглядывая двух огромных рыжих мейн-кунов, развалившихся у ее ног на полу.

– Верочка, мне сегодня в автобусе уступили место.

Элечка уже сидела на табуретке за столом. Она произнесла эти слова со значением. Как-то особенно выразительно, косясь в сторону и скользя взглядом вдоль габаритов домашних питомцев. Было заметно, что гостья не может понять, где коты заканчиваются. Без очков она затруднялась оценить их истинные размеры.

Вера обернулась. Она долго смотрела на Элечку чистыми голубыми глазами, не моргая. Кто-то мог бы подумать, что глаза у Верочки наивные и детские из-за загадочного выражения. Но знающие люди понимали: ее взгляд вовсе не наивен – напротив, он стал бесстрастным за годы службы в СИЗО. До пенсии, вернее, до отставки, Верочка была там инспектором по воспитательной работе.

– Так и хорошо! Народ у нас вежливый, значит, – успокоила она подругу.

– Ты что, реально не понимаешь? Это конец! – Элечка близоруко прищурилась на котов. Очки Верочкина приятельница не носила принципиально, потому что они портили ее внешний вид. Ввиду крайней заинтересованности субъектами на полу, она достала из сумочки ненавистные стеклышки и нацепила их на нос. Серые глаза навыкат через очки выглядели устрашающе. – Мне дали понять, что я старая. – Элечка попыталась погладить отшатнувшегося кота.

– Так ведь мы и есть уже пенсионерки. – Голос Веры призывал подругу примириться с фактом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

судейская оценка в дзюдо, означающая половину победы

2

высшая оценка в дзюдо