Вертикаль радости. Православные рассказы

Вертикаль радости

Православные рассказы

Алексей Королевский

Оформление обложки ChatGPT

© Алексей Королевский, 2026

ISBN 978-5-0068-9370-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРАВО ПОДПИСИ

«История о том, как опытный аудитор Владислав оказывается перед выбором: подписать ложное заключение ради спасения карьеры и ипотеки или сохранить чистую совесть, потеряв всё. Рассказ о цене правды в мире корпоративных интриг и о том, как Господь не оставляет верных Ему, превращая, казалось бы, неизбежное падение в начало нового пути.»

Дождь хлестал по панорамным окнам двадцать пятого этажа, размывая огни вечернего мегаполиса в дрожащую акварель. Владислав откинулся в кресле, чувствуя, как ноющая боль в висках перерастает в тяжелый гул. На мониторе мерцал итоговый файл – «Аудиторское заключение по проекту „Зенит-Строй“». Документ, который стоил больше, чем его квартира, машина и, возможно, вся его карьера вместе взятые.

В правом нижнем углу не хватало только одного: его электронной цифровой подписи.

Телефон на столе бесшумно завибрировал. На экране высветилось имя: «Ростислав Юрьевич». Владислав глубоко вздохнул, провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость, и нажал «ответить».

– Влад, ты ещё в офисе? – голос шефа звучал мягко, с той бархатной интонацией, которую он использовал перед тем, как нанести решающий удар.

– Да, Ростислав Юрьевич. Досматриваю документы.

– Зайди ко мне. Есть разговор не для мессенджеров.

Кабинет генерального директора напоминал каюту космического корабля: стекло, хром и стерильная чистота. Ростислав сидел за огромным столом, перебирая четки из янтаря – дань моде, а не вере. Он указал Владиславу на кресло.

– Я знаю, что ты нашел ту проводку по дочерним компаниям, – начал он без предисловий. – И знаю, что ты видишь дыру в балансе. Но давай посмотрим на это с высоты птичьего полета. «Зенит» строит социальное жилье. Если мы сейчас покажем реальные убытки, банки заморозят кредитную линию. Стройка встанет. Тысячи дольщиков останутся без квартир. Ты этого хочешь?

Владислав сцепил пальцы в замок.

– Ростислав Юрьевич, там не просто убытки. Там вывод активов. Если я это подпишу, а через полгода они обанкротятся – а они обанкротятся с такой дырой, – я сяду. Или, как минимум, лишусь аттестата и репутации.

Шеф улыбнулся, словно объяснял ребенку прописные истины.

– Не обанкротятся. У них новый инвестор на подходе, деньги зайдут через месяц. Твоя подпись нужна сегодня, чтобы мост не рухнул, пока мы ждем подкрепление. Влад, я не прошу бесплатно. Твой годовой бонус будет утроен. Ты закроешь ипотеку за свою «трешку». И Свете на реабилитацию хватит, я знаю, вы искали хорошую клинику.

Упоминание жены больно кольнуло сердце. Светлана полгода восстанавливалась после тяжелой аварии. Деньги таяли, как весенний снег. Утроенный бонус решал все проблемы одним махом.

– У тебя время до утра, – подытожил Ростислав, видя его колебания. – Либо ты в команде и спасаешь проект, либо… сам понимаешь. Рынок у нас узкий, волчий билет выписывается быстро.

Владислав вышел из офиса в девять вечера. Дождь не унимался. Он не поехал домой, а свернул в старый переулок, где между элитными новостройками чудом сохранился небольшой храм в честь Святителя Николая. Служба уже закончилась, но ворота были открыты.

Внутри пахло ладаном и теплым воском. В полумраке теплились лишь несколько лампад. Владислав подошел к иконе Спасителя, но не мог поднять глаз. Ему казалось, что вся его «правильная» жизнь сейчас взвешивается на весах, и чаша с деньгами предательски тянет вниз.

– Тяжело, раб Божий? – раздался тихий голос.

Из бокового придела вышел священник. Владислав узнал его – это был отец Пантелеимон, настоятель. Он часто видел его на проповедях, но лично никогда не говорил.

– Тяжело, батюшка, – выдохнул Владислав. – Предлагают сделку. Вроде бы во благо других, но через ложь. А если откажусь – семья пострадает.

Отец Пантелеимон подошел ближе, поправляя епитрахиль. Его лицо в свете лампады казалось строгим, но глаза смотрели с сочувствием.

– Враг рода человеческого – он ведь великий логик, – тихо сказал священник. – Он всегда объяснит, почему грех необходим, полезен и даже благороден. Он скажет: «Солги ради добра». Но ложь не может быть фундаментом блага. Дом, построенный на песке лжи, рухнет и погребет под собой тех, кого ты хотел спасти.

– Но у меня жена болеет, долги… – голос Владислава дрогнул.

– Господь не дает испытаний не по силам, – твердо ответил отец Пантелеимон. – А вот лукавый дает легкие выходы, которые ведут в тупик. Подумай, Владислав: если ты продашь правду, на что ты купишь покой души? И чем ты поможешь жене, если принесешь в дом деньги, от которых пахнет предательством?

Священник положил руку ему на плечо:

– Страх перед людьми – это сеть. А надеющийся на Господа будет безопасен. Иди и поступай так, как если бы прямо сейчас на тебя смотрел Христос.

Всю ночь Владислав просидел на кухне. Он смотрел на спящую Светлану, на стопку счетов на подоконнике. Утром он приехал в офис раньше всех.

Ростислав встретил его сияющей улыбкой.

– Ну что, герой? Подписал?

Владислав молча положил на стол заявление об увольнении по собственному желанию. Рядом легла флешка с черновым отчетом, где красным были выделены все махинации.

– Я не подпишу фальшивку, Ростислав Юрьевич. И в схемах участвовать не буду. Ухожу сейчас, чтобы вы не тратили время на оформление статьи за «несоответствие».

Улыбка сползла с лица шефа, как маска.

– Ты идиот, Влад. Ты понимаешь, что ты сжег мосты? Ни одна крупная фирма тебя не возьмет. Я об этом позабочусь.

– Бог управит, – спокойно ответил Владислав. Странно, но страх исчез. Осталась только звенящая тишина внутри.

Следующие две недели были адом. Телефоны молчали. Резюме, отправленные в десяток компаний, оставались без ответа. Светлана, узнав правду, сначала побледнела, а потом обняла мужа и сказала то, чего он никак не ожидал:

– И слава Богу. Я боялась, что ты сломаешься. Проживем, Владя. Я вязать умею, ты консультации частные возьмешь.

Но тревога грызла. Очередной платеж по ипотеке приближался с неумолимостью курьерского поезда.

В среду утром Владиславу позвонили с незнакомого номера.

– Владислав Игоревич? Это Михаил Александрович, из «Север-Логистик». Помните, мы пересекались года три назад на конференции?

Владислав смутно припомнил крепкого мужчину, который задавал очень въедливые вопросы по налогообложению.

– Да, помню, здравствуйте.

– Слушайте, тут до меня слухи дошли, что вы из своей конторы ушли. И, говорят, ушли громко, отказавшись липу подмахивать. Это правда?

– Правда, – насторожился Владислав.

– Значит, не врут, – голос в трубке повеселел. – Мне как раз такой человек нужен. Знаете, у меня сейчас реорганизация, ищу финдиректора. Мне не нужен «рисовальщик», мне нужен тот, кто скажет мне «нет», когда меня понесет не туда. И кто не украдет. Приезжайте, поговорим. Зарплату предложу не ниже, чем у вас была.

Владислав положил трубку и долго смотрел на икону Николая Чудотворца, стоящую на книжной полке.

А через три дня все новостные ленты взорвались сообщением: «Крупный застройщик „Зенит-Строй“ объявил о дефолте. Руководство скрылось за границей, возбуждено уголовное дело о хищении средств в особо крупных размерах. Проводятся обыски в аудиторской компании, проверявшей застройщика».

Владислав сидел в приемной Михаила Александровича, ожидая оформления документов. На экране телевизора в углу показывали кадры: оперативники выносят коробки с документами из его бывшего офиса. Ведущий новостей сообщил, что подпись аудитора под фальшивым отчетом стала основанием для ареста его бывшего коллеги, Дарьи, которая заняла его место и согласилась подписать документ ради повышения.

Сердце сжалось от боли за Дашу, но тут же наполнилось благодарностью. Он вспомнил полумрак храма, запах ладана и слова отца Пантелеимона. «Страх перед людьми – это сеть».

Дверь открылась, и Михаил Александрович, крепкий, седой мужчина, протянул ему широкую ладонь.

– Ну что, Владислав Игоревич, приступим? Работы много, но она честная. Грязи не держим.

Владислав пожал руку, чувствуя, как твердая почва наконец возвращается под ноги. За окном сияло солнце, и лучи его отражались в лужах, оставшихся после долгого, но прошедшего дождя.

СРУБ В ТЕНИ МОНОЛИТА

«История о том, как в безликом „человейнике“, где соседи годами не знают имен друг друга, горстка людей решается на невозможное – построить деревянный храм на клочке пустыря. Рассказ о преодолении отчуждения, бюрократической глухоты и гравитации бетонных стен.»

Район назывался «Лазурные Высоты», хотя лазури здесь было мало, а высоты – с избытком. Двадцать пять этажей бетона, умноженные на сорок корпусов, создавали эффект гигантского колодца, на дне которого суетились машины и люди, придавленные геометрией собственной жизни. Ветер здесь гулял злой, сквозной, выдувающий тепло из курток и мысли из головы.

Николай стоял у окна на восемнадцатом этаже и смотрел вниз. Он был инженером-проектировщиком и знал этот район изнутри – знал марку бетона, шаг арматуры и то, как сэкономили на утеплителе. Но болела у него душа не от строительных огрехов. Она болела от пустоты. В радиусе пяти километров были три торговых центра, пять алкомаркетов и ни одной церкви.

– Опять на пустырь смотришь? – спросила жена, ставя чайник. – Там же теплотрасса, Коля. Ничего там строить нельзя.

– Капитальное нельзя, – тихо ответил Николай. – А временное… Знаешь, Маша, мне кажется, если мы сейчас что-то не сделаем, этот бетон нас просто переварит.

Идея родилась в общем чате жильцов, где обычно ругались из-за парковки и громкой музыки. Николай написал коротко: «Соседи, есть предложение построить небольшой деревянный храм. На пустыре за шестым корпусом. Кто готов помочь руками или материалом?».

Первые десять сообщений были о том, что лучше бы построили собачью площадку. Потом кто-то написал про «опиум для народа». Николай вздохнул и хотел закрыть мессенджер, но тут блямкнуло уведомление.

«Я плотник. У меня есть инструмент. Олег, 14 этаж».

Следом прилетело: «Могу помочь с документами и согласованием, работаю в управе, но неофициально. Филипп».

И третье: «Я просто хочу, чтобы было куда прийти поплакать. Зоя, 3-й подъезд».

Через неделю они встретились на том самом пустыре. Это был странный треугольник земли, зажатый между трансформаторной будкой и теплотрассой, поросший жестким репейником.

Собралось человек семь. Олег оказался коренастым мужчиной с тяжелым взглядом и мозолистыми руками. Зоя – энергичной женщиной в ярком пуховике, которая сразу начала командовать, где будут клумбы. Был еще Филипп – молодой парень в очках, нервно поправлявший шарф. Но главным сюрпризом стало появление невысокого человека в черной куртке поверх подрясника.

– Отец Георгий, – представился он, улыбаясь одними глазами. – Живу в соседнем корпусе, в студии. Увидел переписку. Храма у меня нет, служу пока на заменах. Может, с Божьей помощью, здесь дом Ему возведем?

Началось все не с бревен, а с бумаги. Филипп, как и обещал, взялся за бюрократическую машину. Оказалось, что этот клочок земли никому не нужен – слишком много коммуникаций под землей, фундамент не зальешь. А вот некапитальное строение, вроде бытовки или сруба на блоках – можно. С оговорками, со скрипом, но можно.

Деньги собирали всем миром. Николай нарисовал проект: простая клеть, двускатная крыша, маленькая главка. Ничего лишнего, северный стиль, строгий и теплый.

Когда привезли лес, на запах свежей сосны начали открываться окна. В этом районе пахло выхлопными газами, разогретым асфальтом и жареной едой из вентиляции. Запах леса был как привет из другого мира.

– Эй, мужики! – крикнул кто-то с балкона. – Помощь нужна?

В первую субботу вышло трое. Во вторую – уже десять. Студентка Катя, которая вела блог о городской урбанистике, сначала снимала их на телефон с иронией, а потом отложила гаджет и взялась шкурить бревна.

– Я думала, вы фанатики, – призналась она Николаю, вытирая опилки со лба. – А вы… настоящие, что ли.

– Мы просто домой хотим, – ответил Николай, подгоняя венец. – Квартира есть, а дома нет. Понимаешь?

Строили по выходным и вечерам. Отец Георгий работал наравне со всеми, ловко управляясь с шуруповертом. Его подрясник был припорошен древесной пылью, и это делало его странно похожим на древних плотников.

Самым сложным моментом стал визит проверяющего из префектуры. Приехал важный, на черной машине, с папкой бумаг. Жильцы, работавшие на срубе, замерли. Олег сжал рукоятку топора так, что побелели костяшки. Зоя вышла вперед, готовая к скандалу.

– Нарушаем? – спросил чиновник, глядя на почти готовый сруб, золотящийся на закатном солнце.

– Созидаем, – спокойно ответил отец Георгий, выходя навстречу. – Временное строение, согласно пункту 4.2 градостроительного плана. Вот документы.

Чиновник долго листал бумаги Филиппа, потом посмотрел на высотки, нависающие над ними свинцовыми тучами, перевел взгляд на маленькую деревянную церковь, которая казалась игрушечной среди этих гигантов.

– У меня мать в деревне жила, – вдруг сказал он совсем другим голосом. – Там такая же часовня была. Пахнет так же.

Он захлопнул папку.

– Ограждение поставьте нормальное. И пожарный щит. Через неделю проверю.

Когда он уехал, над пустырем пронесся общий выдох.

Купол поднимали краном. Это было зрелище: на фоне серого, безжизненного фасада многоэтажки в небо плыла золотистая луковка с крестом. Люди останавливались, выходили из машин. Кто-то крестился, кто-то просто снимал на видео.

Первая служба состоялась осенью, на Покров. Внутри храма еще не было иконостаса – только фанерная перегородка, увешанная бумажными иконами, которые принесли жители. Пахло ладаном и свежим деревом. Вместо паникадила висела простая лампа.

Народу набилось столько, что стоять было негде. Пришли те, кто строил, и те, кто ругался в чате, и те, кто просто проходил мимо. Катя стояла у входа в платке, непривычно тихая. Олег неумело крестился, глядя на свечу в своих грубых руках. Зоя плакала, не стесняясь, и слезы эти были не от горя.

Николай стоял в углу. Он чувствовал, как гудит натруженная спина, но в сердце была такая тишина, какой он не ощущал уже много лет. Стены храма были тонкими, за ними шумел мегаполис, гудели машины, кто-то сигналил, где-то вдалеке выла сирена. Но здесь, внутри этого деревянного ковчега, время текло иначе.

Отец Георгий вышел на амвон. Голос его дрожал:

– «Мир всем», – произнес он.

И Николай вдруг понял, что этот мир – не отсутствие войны и не тишина за окном. Это то, что происходит прямо сейчас. Когда чужие люди становятся родными, потому что стоят плечом к плечу перед Вечностью. Бетонные соты перестали быть тюрьмой. Теперь у них был центр притяжения. Смысл.

После службы никто не расходился. Пили чай из термосов прямо на улице, у крыльца. Уже стемнело, и в окнах многоэтажек зажглись тысячи огней. Но теперь эти огни не казались Николаю холодными и равнодушными. Теперь он знал: за каждым из этих окон может жить человек, который однажды спустится вниз, пойдет на свет лампадки в деревянном окне и скажет: «Я пришел домой».

С неба начал падать первый снег, укрывая грязный асфальт и крышу их маленького храма чистым белым покровом, и в этой белизне растворялась вся серость будней, оставляя только главное – свет, тепло и людей, нашедших друг друга.

ВСКРЫТИЕ СЛОЕВ

«История о том, как обычный евроремонт в старой квартире превратился в археологию души. Найденная черная доска, служившая полкой в кладовке, оказывается древним образом, и процесс её реставрации становится зеркалом для семейных отношений, требующих не менее кропотливого очищения от нагара житейской суеты.»

Пыль от штробления стен висела в воздухе плотным, почти осязаемым туманом, который, казалось, забивался не только в легкие, но и в сами мысли. Степан с раздражением швырнул перчатки на подоконник. Ремонт в «сталинке», доставшейся им от дальней родственницы, тянулся уже третий месяц, высасывая бюджет и последние капли терпения. Это должно было быть «гнездо мечты», а превратилось в полигон боевых действий, где каждый выбор – от оттенка ламината до расположения розеток – становился поводом для холодной войны.

– Ты опять не вынес мусор из коридора, – голос Людмилы звучал устало, без эмоций, что было хуже крика. Она стояла в дверном проеме, держа в руках смартфон, где бесконечной лентой мелькали чужие успешные жизни, идеальные интерьеры и счастливые лица.

– Вынесу, – буркнул Степан. – Я только закончил с кладовкой. Там хлама было на два контейнера. Полки какие-то гнилые, банки с окаменевшим вареньем…

Он пнул ногой стопку досок, сложенных у выхода. Верхняя доска, широкая, увесистая, с глухим стуком ударилась о бетон. Она была черной, словно обугленной, покрытой слоем вековой копоти и жирной грязи. Раньше она служила нижней полкой в антресоли, на ней десятилетиями стояли пыльные чемоданы.

– Это тоже на помойку? – спросила Людмила, брезгливо разглядывая черный прямоугольник.

Степан наклонился, чтобы поднять доску и выбросить её в строительный мешок. Тяжелая. Нехарактерно тяжелая для простой сосновой полки. С обратной стороны дерево было изъедено жучком, но сохранило странную, плотную структуру. Две врезные шпонки, почерневшие от времени, удерживали массив от искривления.

– Погоди, – Степан замер. – Это не просто доска. Смотри, шпонки. Так мебель сейчас не делают. И даже в пятидесятые не делали.

Людмила подошла ближе, подсвечивая фонариком телефона. На черной, словно нефть, лицевой поверхности ничего не было видно. Сплошной мрак. Но когда луч света упал под определенным углом, поблескивающая неровность поверхности намекнула на скрытый рельеф.

– Может, икона? – тихо предположила Людмила. Голос её дрогнул.

– Какая икона, Люда? На ней картошку хранили. Гвоздь вот вбит, видишь? – Степан указал на ржавую шляпку, торчащую прямо из центра доски. Но выбрасывать передумал. Что-то внутри, какое-то смутное чувство, похожее на детское любопытство или, может быть, на суеверный страх, остановило его руку.

Вечером, когда их сын Федя уже спал, утомленный уроками и компьютерными играми, Степан положил находку на кухонный стол, застеленный газетами. Взял влажную тряпку, попытался оттереть грязь. Бесполезно. Чернота казалась впаянной в дерево.

– Не три, испортишь, если там что-то есть, – Людмила села напротив. Впервые за неделю они сидели рядом не для того, чтобы обсуждать смету или кредиты, а объединенные общей загадкой.

На следующий день Степан повез доску не на свалку, а через весь город, в мастерскую к своему знакомому, Константину. Тот занимался антиквариатом, реставрировал мебель, но иногда брался и за живопись.

Мастерская пахла скипидаром, рыбьим клеем и ладаном. Константин, человек с внимательными глазами и руками хирурга, долго вертел доску, просвечивал её ультрафиолетом, что-то бормотал.

– Ну что, на дрова? – спросил Степан, чувствуя себя немного глупо.

– На дрова, Степа, мы с тобой скорее пойдем, если жизнь не поменяем, – усмехнулся Константин. – А это… Это кипарис. Доска цельная, тяжелая. Ковчег глубокий, хотя его почти не видно под слоем олифы. Олифа – она ведь имеет свойство темнеть. За сто лет превращается в гудрон. А тут, судя по всему, лет двести, не меньше. Плюс копоть от лампад, печная грязь… И гвоздь этот варварский.

Константин взял скальпель и ватный тампон, смоченный в каком-то растворителе. Надел бинокулярные очки.

– Это называется «пробка», – пояснил он, аккуратно, миллиметр за миллиметром, начиная снимать черную корку где-то в углу доски. – Делаем окошко, чтобы понять, что под записью.

Степан завороженно смотрел. Минуты тянулись в тишине, нарушаемой лишь тихим шуршанием ваты и дыханием мастера. Вдруг из-под черноты, как солнце из-за грозовой тучи, брызнуло золото. Не яркое, самоварное, а глубокое, благородное, теплое сияние.

– Девятнадцатый век? – спросил Степан.

– Бери глубже, – прошептал Константин. – Это, брат, век восемнадцатый, а может, и конец семнадцатого. Северное письмо. Смотри, какой пробел пошел, киноварь…

Степан возвращался домой в странном оцепенении. Доска осталась у реставратора. Процесс, как сказал Константин, будет долгим: «Спешка нужна при ловле блох, а здесь мы вечность открываем».

Прошел месяц. Ремонт в квартире продолжался, но теперь он шел как бы фоном. Главные события происходили в мастерской Константина, куда Степан и Людмила стали заезжать каждую субботу. Это стало их ритуалом.

На месте сплошной черноты постепенно проступали контуры. Сначала плечо, облаченное в гиматий сложного, глубокого синего цвета. Потом благословляющая десница. Гвоздь, вбитый кем-то в советское время, к счастью, прошел в миллиметре от лика, повредив только фон.

– Знаешь, – сказала однажды Людмила, когда они ехали от Константина, – я чувствую себя этой доской. Вроде бы живая, а сверху столько всего налипло… Обиды эти, гонка за деньгами, усталость. Все почернело. И гвоздь этот внутри торчит.

Степан промолчал, крепче сжав руль. Он понимал, о чем она. На работе дела шли неважно, грозило сокращение. Раньше он бы сорвался, накричал, хлопнул дверью. Но сейчас перед глазами стоял тот маленький золотой просвет в черноте, который он увидел в первый день. Надежда на то, что под грязью есть что-то драгоценное, удерживала его от гнева.

Самым трудным этапом было раскрытие лика. Константин работал с ювелирной точностью, используя микроскоп. Степан боялся этого момента. Ему казалось, что как только глаза на иконе откроются, они увидят всю его неприглядную жизнь, все его компромиссы с совестью, мелкую ложь, холодность к сыну.

В тот день, когда мастер позвонил и сказал: «Готово, приезжайте», Степан не находил себе места. Он взял с собой Федю. Мальчик, обычно погруженный в виртуальные миры, притих, чувствуя состояние отца.

Они вошли в мастерскую. Икона стояла на мольберте, освещенная специальной лампой. Это был Спас Вседержитель. Строгий и одновременно бесконечно милосердный взгляд смотрел прямо в душу. Золото фона, местами потертое, местами утраченное, сияло мягким светом. Трещины-кракелюры не портили образ, а придавали ему достоверность пережитого страдания.

– Гвоздь я вытащил, – тихо сказал Константин. – Дырку замастиковал и затонировал, но след оставил. Как шрам. Чтобы помнили.

Федя подошел первым. Он долго смотрел на икону, потом неожиданно спросил:

– Пап, а Ему было больно? Когда гвоздь забивали?

Степан сглотнул ком в горле.

– Думаю, Ему больнее, когда мы друг друга обижаем, Федя. Гвоздь в дерево – это пустяк. А вот гвоздь в сердце…

Людмила стояла молча, и по её щекам текли слезы. Она не вытирала их. В этот момент не было ни ипотеки, ни недоделанного ремонта, ни страха перед будущим. Была только Встреча.

Икону забрали домой не сразу. Сначала Константин покрыл её свежим лаком, дал высохнуть. За это время Степан закончил ремонт в гостиной. Но теперь концепция поменялась. Вместо огромной плазменной панели на центральной стене, которую они планировали изначально, Степан соорудил красивую, светлую полку – киот. Телевизор переехал в угол, став второстепенным предметом интерьера.

Когда образ Спасителя занял свое место в доме, пространство квартиры изменилось. Не физически – метры остались те же, – но акустика жизни стала другой. В присутствии этого Взгляда стало невозможно ругаться. Стыдно было повышать голос, произносить грубые слова. Даже мысли, казалось, становились прозрачнее.

Однажды вечером, когда за окном бушевала осенняя гроза, а в квартире было тепло и тихо, к Степану зашел отец Гурий, священник из храма неподалеку, с которым Степан познакомился через Константина. Батюшка освятил квартиру, а потом они долго пили чай на кухне.

– Чудо не в том, что доска сохранилась, – говорил отец Гурий, размешивая ложечкой сахар. – Дерево живучее. Чудо в том, что она вас нашла. Или вы её. Это ведь двусторонний процесс. Реставрация иконы завершена, а вот реставрация души – это дело на всю жизнь. Слой за слоем, грех за грехом, снимать эту копоть. Больно? Больно. Растворитель едкий – покаяние называется. Зато потом – золото.