Темными тропами

Оглядевшись, мучитель потащил ее, вопящую и упирающуюся, к ближайшему сараю. Там у тетки склад инструментов и хлама ненужного. Зайдя, накинул засов и повалил ее навзничь, больно придавив своей плотной тушей. Тинка дернулась и со всей силы боднула его в подбородок.

– У, дрянь, – он досадливо поморщился.

Обмотав толстую косу девочки вокруг кулака, он прижал ее голову к земляному полу и второй рукой неторопливо и будто с ленцой ударил по лицу. Раз, другой, третий. Рот тут же наполнился густой кровавой слюной с осколками зубов. После очередного удара Тинка провалилась в вязкое небытие. Она качалась на волнах боли и черноты, то выплывая и окунаясь в пульсирующее марево, пропитанное запахом пота и мерзкими хрюкающими звуками, то погружаясь вновь в преддверие вечной тьмы.

Вынырнув в очередной раз, она ощутила, что его руки сомкнулись у нее на шее, перекрывая приток воздуха. Тинка инстинктивно, в попытке выжить, зашарила по земле вокруг, и в ладонь уперлось что-то острое, ещё более холодное, чем земля, на которой ее распинали. В последнем порыве она рванула руку с зажатым в ней острием и ударила вперед и вверх, в белесое раскачивающееся пятно. Хватка на шее мгновенно ослабла.

Не сразу и с большим трудом она выбралась из-под массивного безжизненного тела. Зачем-то внимательно рассмотрела ржавый гвоздь торчащий из глазницы. Удачно попала? Как сказать. Их скоро хватятся, тетка Аглая укажет сарай, и, найдя здесь не труп девчонки-оборвыша, а хладное тело наследника барона, ее тотчас сожгут на том же костре, вкруг которого накануне плясали.

В голове было пусто и вязко. Тинка провела языком по осколкам зубов. Попыталась подняться, и с третьей попытки ей это удалось. С трудом отодвинув тяжёлый засов, вывалилась в морозную зимнюю ночь.

Тинка брела бездумно, порой проваливаясь и падая в пушистые мягкие сугробы, но каждый раз вставала. Она перестала чувствовать боль и холод, она сама стала одной сплошной болью и льдистым холодом. Упрямо переставляла босые ступни, не запахивала рваный тулуп, не вытирала подсохшей крови с ресниц, хотя почти ничего не видела. Ее вело нечто более древнее и глубинное, чем разум и воля.

Дойдя до кромки леса, Тинка услышала доносящиеся из деревни крики. Значит, нашли труп. Сейчас кинутся ее ловить – след за собой четкий оставила. Ничего, лес не выдаст. Ей бы только добраться до полянки заветной, а уж за спиной у нее кусты сомкнутся колючей стеной, не пройдут сквозь нее чужие, не сыщут.

Вот и знакомые места. Совсем близко крики мужицкие и собачий лай. Но стоило шагнуть на тропку меж ёлок, всё стихло.

Избушка на этот раз совсем иной стала. Вместо дверей и окон зияли черные провалы. Крыши не было, один остов из четырех стен. Внутри ни стола, ни печки, лишь яблоки замёрзшие по полу рассыпаны, груда тряпья в углу и зеркало посередине комнаты, ничем уже не прикрытое.

Тинка лишь только вошла, легче ей стало. Лунный свет, отразившись от поверхности зеркала, коснулся ее лица, будто ласковой прохладной ладонью провёл. Зашевелились тряпки в углу, собрались в высокую худую старуху. Не узнать в ней совсем ту добрую бабушку, что угощала наливным яблочком теплым июльским вечером в другой жизни. Седые космы волос свисали до торчащих из под ветоши бугристых ступней, и в них шевелилось и ползало что-то. Узловатые пальцы с длинными желтыми ногтями мелко тряслись. Но голос не изменился, был все таким же приветливым и ласковым.

– Посмотри в зеркало, детонька. Кого ты видишь?

Девочка вгляделась в отражение. В лунном свете что-то большое и косматое смотрело на нее с той стороны стекла. Жёлтые глаза, густая белая шерсть. Такая мягкая, что так и потянуло коснуться, зарыться в неё пальцами.

– Зверя лесного вижу, бабушка. Волчицу снежную.

– Хочешь волчицей быть?

Старуха стояла теперь за ее спиной. Такая высокая, что Тинка, как дите малое, по пояс лишь ей была. Морщинистые ладони легли ей на лоб, и жар от них шел, как из печи.

– Хочу, бабушка. Нажилась человеком, не понравилось. Может, зверем приятнее оно окажется.

– Потерпи тогда, милая. Больно будет.

Жёлтые ногти вонзились ей в кромку волос и потянули назад. И трескалась, и рвалась человечья кожа, и проступала под ней звериная шерсть. Как одежду плотную, стаскивала с нее старуха тесную людскую оболочку. И было это мучительно больно, но не кричала девочка – выла, запрокинув морду к луне.

Долго отсыпалась волчица на месте исчезнувшей избы. Лишь под вечер следующего дня проснулась. От ран человечьих и следа не осталось. Лёгкость пьянящая и досель незнакомая переполняла ее. Лес, приветливый и ласковый, расстилался вокруг, тысячи запахов манили и щекотали чуткие ноздри. Она знала, что ей нужно уходить дальше и выше, там ее давно ждут.

Но одно дело не давало уйти, не пускало и жгло: последний раз взглянуть бы на братика с сестрицей. Попрощаться, утешить, позволить детским ладошкам запутаться в шерсти, дать понять, что сказка о волшебном волке вовсе не сказка, а быль.

Сладко зевнув, она поднялась и затрусила к деревне. Ничего ей нынче не страшно, ни людская злоба, ни острые колья и вилы: захочет – станет огромной, как гора, или крохотной, как мышка.

Она не таилась, даже приблизившись к первым домам. Ее не ждали. Спала деревня, укутанная снегом и черным небом. Но появилось беспокойство. Запах, дурной и тревожный, возник внезапно и принялся терзать ставший слишком чутким нос. Она не верила ему, отказывалась верить – пока не добралась до своего бывшего дома, превращенного в обугленные головешки.

Напрасно металась волчица по пожарищу в надежде уловить хоть отголосок знакомых детских запахов. Не было их, гарь и копоть перебивали всё.

Так бы, верно, до самого рассвета она раскапывала бы угли, но чуткие уши уловили скрип снега под торопливо удаляющимися шагами. В три скачка догнала беглеца, что следил за ней издали. Опрокинула навзничь, вдавила тяжёлыми лапами в снег, оскалилась. Евко? Парень дрожал, как заяц, и, кажется, обмочился. Видел, что перед ним не простой лесной зверь. Да и росту в ней сейчас было раза в два больше, чем в обычных волках.

– Смилуйся, госпожа лесная! Пощади!

Волчица зарычала глухо и низко.

– Пощади, не виновен я! Я ж, как услышал, что сегодня поутру деревенские договариваются Тинкин дом спалить, сюда прибежал, наказал ее брату с сестрой в город бежать поскорее. Даже хлеба краюху в дорогу дал. Любил ведь я ее сильно, и сейчас вот погоревать пришёл, лишь только мои заснули. Смилуйся!

В город, значит, направил с краюхой хлеба. Детей малых, одних, зимой. Спаситель. Дурак Евко, как был дураком, так им и остался. Но глотать его расхотелось. Волчица была уверена, что будет он горький, нести его потом на болото в своем нутре, выплевывать. Да и время терять. Но и отпускать нельзя, не наказав – хотя бы за то предательство у костра.

Волчица открыла пасть и нижними клыками впилась в подбородок, а верхними в лоб предателя. Парень заверещал, тонко, как поросенок. Она слегка сжала челюсти и тут же разжала их. Четыре треугольных ранки, невысока плата, но всё же ей приятно было думать, что эти отметины останутся с ним навсегда.

Евко скулил и всхлипывал, но он не интересовал ее больше. Нужно было спешить, и теперь она точно знала, куда бежать. Чутье вело ее.

Недалече ушли Донко с Янекой. Видать, заплутали в снегопаде. Дорогу через поле замело, ее и взрослому сыскать трудно, а уж двум ребятишкам и подавно. Присели, наверное, отдохнуть, всего пару верст отмахав, и не встали уже. Брат даже в смерти оберегал сестру, заслонив собой от метели, а она котёнком к нему прижалась и в его объятиях заснула. Краюха хлеба тут же валялась, никому не нужная.

Может, оно и к лучшему. Волчица подошла и улеглась рядом. Мало людьми землю потоптали, зато снежными волчатами набегаются. Горячим языком принялась она их аккуратно вылизывать, и там, где касался он ледяной мертвой кожи, проступала шерсть, мягкая и пушистая. Надо было торопиться: до рассвета не так много времени, а поутру уходить им далеко и навсегда.