Плага

Он говорил завороженно. Видел, как в её глазах мелькнул дикий, детский испуг.

Она резко отпрянула.

– Ты не понимаешь! – её голос стал шёпотом. – Отсюда нет выхода. И мне нельзя выходить! Я… – она выдавила сквозь зубы: – Я собственность, понял? У всего здесь есть хозяин. И у меня тоже. За порчу имущества… здесь казнят.

Она обняла себя за плечи, словно пыталась удержаться целой.

– Уходи, – прошептала она с мольбой. – Ты не из этого мира. «Папочка» придёт… и если он тебя найдёт – он убьёт тебя. А со мной сделает такое, после чего я сама буду молить о смерти. Уходи!

В этот момент в тяжёлую дверь с цифрой «3» раздался властный стук.

И голос за дверью – густой, сытый:

– Элиза? Солнышко, ты готова? Заждался уже.

Элиза вздрогнула. Лицо её мгновенно стало маской заученного послушания – не живой, а вырезанной.

– Да, папочка! Пять минут! – крикнула она неестественно звонким голосом.

Повернулась к парню и рванулась к нему, шепча в ярости и страхе:

– Ну, придурок, слышишь?! Залезай обратно! Быстро!

Она подтолкнула его к вентиляции. Он повиновался. Втянулся внутрь тёмного канала.

Пистолет выпал.

Последнее, что он увидел прежде, чем створка захлопнулась, – её лицо, на котором смешались паника и странная, крадущаяся благодарность за то, что он был.

Щелчок замка.

Шаги.

Он остался один в гулкой темноте шахты, наполненной запахом лаванды.

И эта лаванда была хуже крови.

Потому что она была надеждой.

Когда он выбрался наружу, его накрыла прострация. Всё вокруг казалось чужим: море стояло на месте, лес шуршал, мир продолжал жить, будто ничего не произошло.

Мысли сложились в одну чугунную формулу:

«Её нельзя там оставлять».

Ярость закипела – холодная, плотная. Он мчался к городу, не чувствуя ног, пока не рухнул у самых ворот. Часовые подхватили его, как мешок.

– В медотсек его! Быстро!

Снова чёрный туман.

Снова Оборотень во мгле.

Там не было ни неба, ни земли. Только молоко тумана и чужие звуки – как будто кто-то огромный рядом дышал и терпеливо ждал.

Парень шёл, волоча ногу, и каждый шаг отдавался болью. Он чувствовал себя маленьким в этой белой пустоте. Слишком маленьким. Как ребёнок, потерявшийся на рынке.

Из тумана вышла фигура.

Дед.

Но не такой, каким он был днём.

В этом сне дед был выше. Шире. Его плечи ломали воздух. Глаза светились мутно, зверино. И улыбки не было – была пасть, в которой прятались зубы.

Парень остановился, и вдруг ему стало стыдно, что он дышит.

– Внучок… – голос деда прозвучал прямо в голове, без рта, без губ. – Зачем ты бежишь?

Но вместо слов вышел воздух. И этот воздух дрожал.Парень хотел сказать: “Я спасаю.” Хотел сказать: “Она… там…”

Дед подошёл ближе.

От него пахло мокрой шерстью, кровью и лесом после дождя. Запах был знакомый. Домашний. И от этого становилось ещё страшнее.

– Нам нужно быть вместе, – сказал дед.

Парень попятился, упёрся спиной во что-то невидимое. В тумане проступили контуры деревьев – мёртвых, без листьев, как чёрные кости. Он вдруг понял, что этот сон не просто сон. Это место. Ловушка.

– Я… я не хочу, – прошептал он.

Дед наклонил голову набок, как зверь, который слушает слабого.

– Не хочешь… – повторил он, и в этом повторе была насмешка. – А кто тебя спрашивал?

Парень почувствовал, как внутри него поднимается ярость – тонкая, отчаянная. Та самая, которая потом превращается в убийство. Он вскинул руки, будто держал оружие, но в руках был воздух.

– Отпусти, – выдохнул он. – Я не твой.

Дед сделал шаг, и туман дрогнул. Где-то рядом что-то хрустнуло, будто ломали кости.

– Мой, – сказал дед просто. – Ты из моей крови. Ты из моего леса. Ты из моего зверя.

Парень зажмурился, чувствуя, как по щекам течёт не слеза – холод. Туман лез в рот, в лёгкие, душил. Он понял вдруг ясно: дед не спасает его. Дед зовёт его туда, где не больно – потому что не чувствуется уже ничего.

Это было сладко.

Это было ужасно.

– Я не хочу стать таким, – выдавил он.

И тогда дед приблизился вплотную. Его лоб коснулся лба парня – как метка.

– Уже стал, – прошептал дед.

И в этот момент раздался хруст разрывающихся рук, которые крепко держал дед.

Тьма.

Парень подскочил на кровати, жадно глотая воздух. Запах шерсти сменился ароматом антисептика. Горло болело так, будто он кричал всю ночь.

– Тише, малой, – улыбнулась симпатичная медсестра. – Ты сильно ударился головой. Я Ирэна. Тебе дали три выходных.

Он моргнул. Белые стены. Чистое бельё. Окно, через которое падал серый свет.

Тишина медотсека была другая, чем у Элизы. Не живая. Больничная. Застывшая.

Он лежал и слушал своё дыхание. Оно шло коротко, рвано – будто тело всё ещё ждало удара. Пальцы сами сжимались и разжимались. Хотелось встать и куда-то идти, но он не понимал – куда. В груди сидело чувство, похожее на голод.

– Ира… – парень замялся, чувствуя себя идиотом. – А что любят девушки?

Она удивлённо обернулась, потом усмехнулась:

– Ого, нашёл кого-то? Ну, всё просто: цветы, что-то вкусное… вроде офицерского шоколада. И ещё они любят, когда их спасают.

Цветы и шоколад.

В мире, где грызут глотки за банку консервов.

Эта мысль должна была быть смешной. Но у него она не вызвала смеха. Только упрямство: если в этом аду есть лаванда – значит, есть и цветы.

Забрав дома валюту, парень направился в город. Шёл медленно: спина ещё болела, голова гудела, как пустой барабан. Но внутри было нечто другое – сосредоточенность. Как перед боем.

Имя «Бу» он услышал не сегодня и не от Ирэны. На заводе имена людей звучали так же часто, как номера деталей. Мужики ругались, спорили о цене на патроны, шептались о том, кто “решает” внизу.

– Только не называй его по-настоящему, – поправлял другой. – Скажешь “Бу” – поймёт.– У Бу найдёшь всё, если не будешь умничать, – бросал кто-то за обедом, разрывая зубами сухую рыбу.

Лавку тоже знали все. Не адресом – ориентиром. «У старой трубы, где воняет смолой», «у щита с выжженной звездой», «там, где толпа не расходится даже ночью». Место, где продавали не вещи – время и шансы.

Парень запомнил это как запоминают путь к воде.

Теперь всё это всплыло в голове одним куском – и больше ему ничего не было нужно.

На КПП предупредили:

– Намечается бунт.

Он кивнул, будто его это не касалось, и прошёл дальше. На секунду остановился за углом – просто чтобы вдохнуть. Под пальцами в кармане шуршала валюта. Сердце стучало ровно, почти спокойно, как перед стрельбой в тире. И это было самым страшным: он уже привык входить в толпу как в бой.

Площадь гудела. Толпа стояла плотная, горячая, злая. Какой-то агитатор орал о переменах, размахивал руками, обещал всем “справедливость”. Парень слушал одним ухом. Его не интересовали перемены. Его интересовал один человек. Один товар. Одна дверь.

Он протиснулся к лавке торговца.

– Мне нужен Бу.

Торговец побледнел и втянул его за прилавок.

– Что тебе надо? – прошипел он.

– Шоколад. И цветы.

Бу посмотрел на него как на сумасшедшего.

– Шоколад?! Я тебе что, ботаник?!

Грянул выстрел.

Толпа взревела.

Очереди пулемётов захлебнулись в криках. Началась бойня.

Пули рвали воздух, как ножи ткань. Кто-то упал рядом, брызнув кровью на сапог. Люди давили друг друга. Чужие руки хватали, тащили, били.

Бу схватил парня за рукав:

– Забудь о шоколаде, спасаем шкуру!

Они нырнули в канализацию.

Внизу пахло дерьмом, сыростью и плесенью. Гул сверху становился глухим, будто мир захлопнул крышку. Бу бежал уверенно – как крыса, которая знает свою нору.

Они бежали долго. Коридоры были похожи один на другой. В темноте быстро теряется время: минуту можно прожить как час. Парень слышал своё дыхание и плеск воды под ногами, и вдруг поймал себя на мысли, что эта грязь – почти облегчение. Грязь хотя бы честная.

Бу привёл его в техническую каморку. Там стояли трубы, ржавые щитки, валялись старые инструменты. На секунду показалось: можно выдохнуть.

Но голоса мародёров послышались и в туннелях.

– Ловите мальчишку! Это его пушки наших пацанов крошат!

Они побежали во тьму.

Выстрел – пуля обожгла спину. Парень рухнул в жижу. Вода воняла так, что тошнило. Он пытался подняться, но ноги не слушались.

– Не стрелять! Он нужен живым!

Кто-то подбежал. Свет фонаря резанул по глазам.

Лежа в нечистотах, парень почувствовал, как ярость вытесняет боль.

«Как Элиза – взаперти?»«Неужели я закончу так?»

Белая пелена поплыла перед глазами.

И в этой пелене что-то шепнуло – тихо, ласково, как друг, который всегда рядом:

– Устал? Отдохни. Теперь я сделаю всё сам.

Ему почудился нежный дождь.

Руки Элизы.

И голос, которого не было:

«Режь, мой ножичек, режь…»

Ослепительный свет фонарика привёл его в чувство.

Перед ним лежало несколько истерзанных тел. Слишком тихо. Слишком ровно.

Последний мародёр с перерезанным горлом смотрел на него остекленевшим взглядом. В этих глазах парень увидел своё отражение: окровавленное, чужое, страшное.

Он поднял руки.

Они были тёплые и липкие.

Из тени вышел Бу. Его лицо было серым от ужаса.

– Ты… – прошептал торговец. – Что ты сделал?

Парень медленно поднял окровавленную ладонь и разглядывал её, как диковинный предмет. Как будто это не его рука. Как будто внутри него кто-то другой держал нож.

А где-то очень глубоко, под слоем белой пелены, кто-то тихо и жалобно заскулил.

Предательство

Парень снова открыл глаза в медотсеке. Стены были те же – белые, глухие, как кость, – но воздух казался гуще. Будто ночь оставила здесь свой осадок. Во рту стоял привкус железа. Спина тянула тупо, ровно, как будто под кожей лежал чужой камень.

Где-то далеко завыла сирена.

Сначала одна – длинная, низкая. Потом подхватили другие, и город загудел так, словно его снова собирались запускать, как заводской станок. Парень попытался приподняться, но тело не сразу вспомнило, что оно живое.

– Слышишь? – Ира возникла рядом так быстро, будто стояла у кровати всё это время. Голос у неё был бодрый, но глаза выдавали усталость. – Эти сирены уже второй день. То тревога, то “сбор”, то “прочёсывание”. Иногда просто пугают, чтобы люди в окна не лезли.

Он сглотнул.

– Что… происходит?

Ира помолчала секунду – будто выбирала, сколько правды можно давать человеку, который только что вернулся с той стороны.

– Город кашляет, – сказала она тихо. – И никто не знает, выживет ли. Заводы встали, на улицах разбор завалов… после бунта всё пошло наперекосяк.

Она улыбнулась, как умеют улыбаться те, кто привык спасать чужие тела и прятать свои эмоции в карман халата.

– Ну что, герой, живой? Нехило они тебя потрепали. Бу говорит, это ты их так уделал… но я-то знаю: он просто скромничает. Хотя… – она осеклась, и улыбка на секунду сползла. – Бу после этого случая сразу уехал из города.

– Что случилось? – голос парня был хриплым, слова давались с трудом.

– Да бес его знает, – Ира помрачнела. – Протестующие начали палить, нам пришлось отвечать. Потом пошло цепью: кто-то воспользовался суматохой, кто-то начал грабить, кто-то решил, что теперь он власть. Площадь после этого… – она махнула рукой, не договаривая. – Ладно. Бу просил передать.

Она достала из кармана плитку молочного шоколада и положила ему на грудь. Обычная обёртка в этом сером мире выглядела как артефакт из другой вселенной: яркая, гладкая, неприлично живая.

– Не знаю, сколько валюты ты ему отвалил, но ты получил, что хотел. Кому подаришь? – Ира игриво прищурилась, но в голосе всё равно звенела осторожность: не спугнуть человека.

– Оставлю на лучшее время, – сухо сказал парень и спрятал плитку под подушку, будто прятал не сладость, а кусок памяти.

Ира разочарованно выдохнула и направилась к выходу. В этот момент дверь распахнулась, и она едва не врезалась в бойца.

– Собирайся, – бросил солдат, игнорируя её недовольство. – Завтра едешь к деду.

Сердце парня пропустило удар.

– К деду? Он жив? Это точно он?! – он соскочил с койки, забыв о боли. Тело охнуло, но он уже не слышал его.

– Никаких ошибок. Жив-здоров. Ни царапины.

Его накрыло тёплым – будто он сел к печке после долгой метели. Голова работала быстро, почти жадно: забрать Элизу. Вытащить через вентиляцию. Увести. Уехать к деду, подальше от города, от сирен, от чужих рук. Плевать на рану в спине – она и так уже стала частью него.

Он ушёл из медотсека раньше, чем Ира успела сказать ещё хоть слово. Улицы встретили сыростью и запахом мокрой копоти. Ветер тянул за ворот, будто проверял: не оторвался ли от тебя последний человеческий кусок.

К лесу он шёл быстро, и чем ближе становились знакомые деревья, тем сильнее пульс поднимался к горлу. Он искал глазами ориентиры – камень, куст, изгиб тропы. И когда дошёл до “заветной точки”, его ждало ничто.

Те же деревья. Те же кусты. Та же земля.

Но ровной металлической выпуклости люка не было.

Парень упал на колени и начал рыть. Сначала руками, потом уже как зверь: быстро, яростно. Земля забивалась под ногти, смешиваясь с кровью из содранных пальцев. Комья летели в стороны. Дыхание стало свистящим – будто он дышал через чужое горло.

– Нет… нет-нет-нет… – бормотал он, разрывая землю. – Этого не может быть. Я её ощущал. Запах лаванды… она реальна…

В голове вспыхивали кадры: свет под абажуром, её руки, её взгляд, дверь с цифрой “3”, сытый голос “папочки”. А поверх этого – фонарь. Улыбка. Тьма.

Он замер и медленно поднял голову к безразличному небу.

– Неужели мне это привиделось? – шёпот сорвался и перешёл в короткий, страшный смех. Смех быстро сломался, стал рыданием ребёнка. – Господи… что со мной происходит?! Где реальность?! Хватит издеваться надо мной…

Он бил кулаками по пустой земле, пока силы не иссякли. Мир как будто специально дал ему каплю мёда – чтобы потом окунуть лицом в чан с дерьмом.

Пустой, ватный, он побрёл обратно. По пути его подобрал грузовик с припасами: тяжёлый, грохочущий, с запахом солярки и мокрой брезентовой ткани.

– Ты чего тут бродишь? – удивился боец за рулём. – В городе чернь бунтует, в лесах мародёры… Кстати, Лихоев тебя ждал. Подброшу.

Парень не ответил. Он смотрел на свои руки. Земля под ногтями. Содранные пальцы. И тишина внутри – та самая, которая приходит после истерики.

В кабинете Лихоева пахло кожей и сталью. Свет был тёплый, “домашний”, но тёплым он не был. Этот кабинет умел улыбаться, как умеет улыбаться клетка: мягко, уверенно, без выхода.

– Ты садись, не стесняйся, парень, – сказал Лихоев и указал на стул.

Парень сел неохотно. Лихоев положил на стол пистолет.

– Классная пушка, да? – в голосе звучала насмешка, слишком спокойная.

– Да, – ответил парень, даже не посмотрев на оружие.

Лихоев выразительно кивнул, заставляя его поднять глаза.

Лицо парня побледнело.

Это был его пистолет.

Теперь он увидел и другое: у Лихоева под глазом темнел свежий синяк, ещё один – на скуле, будто его недавно приложили об что-то твёрдое. Губа была чуть рассечена. Он пытался держаться бодро, но тело выдавало: в городе не просто шумели – в городе дрались.

– Неважно ты выглядишь, куколка.

Слово “куколка” ударило в висок, как тупым концом ключа. В носу снова запахло сыростью подвала и перегаром. Парень заставил себя не дернуться, но плечи всё равно напряглись.

Лихоев следил за каждым движением, как хищник в засаде.

– Хорошее ты оружие делаешь, я погляжу.

– Нет, эту модель я… – парень запнулся, поймал себя на вранье и выдавил другое: – Да, видимо, я где-то на заводе его обронил.

Он потянулся к пистолету, но рука Лихоева прижала его пальцы к столу.

Сила была не грубой – хозяйской. Такой, которой не сопротивляются.

– Парень, – Лихоев заговорил сквозь зубы. Дыхание у него было тяжёлым, горячим, будто он сдерживал ярость и наслаждался этим. – Я. Очень. Надеюсь. Что. Он. Оказался. Там. Случайно.

Он давил на пистолет так, что столешница взмокла от пота их рук.

– Это ведь твой пистолет, да? – продолжил он ровно. – Больше никто из конструкторов не смог бы собрать такое.

Парень не ответил. Слова застряли.

– Забудь туда ход, дружок, – тихо сказал Лихоев и убрал руку, словно отпустил не пальцы, а поводок.

Он отодвинул пистолет.

– А теперь иди.

Парень поднялся. Ноги дрожали.

В голове мелькало, рвало: он знает. Знает про пистолет. Знает про Элизу. Она всё-таки реальна? Но где вентиляция? Следил за мной? Закрыли? Перенесли?

Слова не собирались в предложения. Он вышел из кабинета как в тумане.

– Вставай. Вста-а-авай. Вставай уже, – мягкий женский голос вырвал его из забытья.

Ира стояла рядом, будто выловила его из стены.

– Там тебя машина ждёт.

– Что? Какая машина? Куда?

– Ты забыл, дуреха? Дед тебя ждёт.

– А… да. Точно.

Ира улыбнулась осторожно – не радостно, а так, как улыбаются, когда видят, что человек треснул, но ещё держится.

– Не переживай так. Ты всегда сможешь вернуться. Так что вещи оставь здесь. Пойдём.

Парень сделал шаг – и вдруг остановился.

– Постой…

– Что такое?

Он вытащил из-под подушки плитку шоколада и протянул ей.

– На, возьми. Мне там она ни к чему.

Ира на мгновение потеряла дар речи.

– Мне?..

Она резко схватила подарок, будто боялась, что он передумает, и убежала вниз. По коридору прокатился её радостный крик:

– Жду тебя у машины!

У подъезда стоял УАЗ. За рулём сидел Лихоев.

Парень застыл у двери.

Лихоев разочарованно вздохнул и открыл дверцу сам. Синяки на лице теперь были видны ещё лучше – в уличном свете они выглядели как метки: город оставил на нём подпись.

Ира радостно обняла парня и шепнула на ухо:

– Всё будет хорошо.

И подтолкнула его в салон.

– Да садись ты уже. Не буду я тебя есть, – ухмыльнулся Лихоев.

Машина тронулась. Парень прижался лбом к холодному стеклу. Мир за окном был серый, ломанный, как после пожара. Он слушал гул мотора и пытался не думать о земле в лесу. О пустоте вместо люка. О том, что надежду можно потерять так же просто, как обронить ключ.

– Прости меня, – вдруг глухо сказал Лихоев.

Парень не повернул голову.

– Понимаешь… люди там… они больны. Мы их лечим. А ты мог занести вирус. Будь осторожнее с дедом. Он пару лет скитался. Может быть не в себе.

Слова звучали почти заботливо. И от этого были мерзче.

Дома парень почувствовал тепло разожжённой печки. Этот запах – дрова, смола, сухая зола – был настоящим. Он снял ботинки и вошёл в комнату, уже готовый улыбнуться.

– Деда, привет! Мы так давно не виделись. Представляешь, я на заводе собирал оружие… А ещё я девушку нашёл в бун…

Слово “бункере” застряло в горле.

Свет из печки осветил силуэт.

Парень онемел.

Перед ним сидел глубокий старик. Густые белые брови. Впалые щёки. Идеально седые, грязные волосы. Левая рука была неестественно тонкой – как высохшая ветка. А взгляд… взгляд был как у зверя.

Дед медленно, разочарованно вымолвил:

– Мда.

Надежда на понимание смялась в липкий комок.

Дед налил полный стакан горилки, выпил залпом и закусил луком с солью.

– Ты больше не будешь там работать, – Старик встал и нанес удар.– Что, работаешь на Лихоева? – Удар.

– Оружие собираешь? – Удар.

Парень рухнул на пол. Воздух выбило. В ушах зазвенело.

Дед стоял над ним, словно Оборотень из снов – только теперь это был не сон.

– Ты будешь челноком, ясно? Как и я. Как твой отец. А он меня не послушал – поэтому и умер. Был слаб. Я думал, если воспитаю его в любви, всё будет хорошо. Ошибался.

Дед налил ещё стакан, и рука у него дрожала не от слабости – от злости.

– О девушке забудь. Не твоё дело. Сиди в говне и не чирикай – так легче выжить. Вставай, щенок! Ещё не получал по-настоящему?

На лице парня застыло сразу всё: страх, растерянность, детское разочарование. Он хотел сказать: “я не враг”. Хотел сказать: “я просто…” – но язык не слушался.

Дед наклонился ближе:

– Садись. Поговорим как мужчина с мужчиной. Ещё раз вякнешь про девку – огребёшь сильнее. Понял?

Наступила мёртвая тишина, прерываемая лишь треском дров.

Вдруг дед достал пистолет.

Сердце парня застучало так громко, что перебивало все звуки.

– Собирайся. Пойдём стрелять. Надень разгрузку.

Дед взял охотничий АК и вышел на улицу. Парень подчинился – не потому что согласился, а потому что в этом доме отказ был равен приговору.

Дед курил возле ворот.

– Иди, иди. В поле постреляем.

Они шли по дороге. Лишь луна освещала путь. Парня парализовал страх: он ждал выстрела в спину в любой момент. Ноги стали ватными, каждый шаг отдавался звоном в ушах, как приговор.

Сзади доносился хриплый, прерывистый голос деда:

– Надо проверить… сможет ли… вырастил…

Это был не разговор. Бред, который сам себя кормил.

Вдруг дед остановился. Послышался лязг затвора.

Пот выступил на лбу парня.

– Посмотрим, стоишь ли ты пули, которую я в тебя выпущу.

Оглушающий выстрел.

Пуля прошла навылет чуть ниже ключицы, сорвав кусок разгрузки. Удар был похож на взмах топора. Сначала – обжигающий холод, потом – пустота.

Парень упал на спину, уставившись в звёздное небо. Лёгкие не могли поймать воздух. Мир сузился до чёрных точек по краям.

Наконец над ним появилось лицо деда.

Парень жадно вдохнул.

– Слышишь меня? Бери пластыри! – дед тряс его за плечи. – Бери, кому говорю!

Парень дрожащими руками наклеил пластырь на сквозную рану. Пальцы не слушались. Клей лип к коже, к крови, к страху.

– Теперь бери пистолет и убей мародёров, которые пришли полакомиться твоим трупом. Как тогда… – в голосе деда прозвучала жуткая нота, будто говорил не он, а отец. – Когда ты убил собаку. Когда кромсал людоедов.

Дед резко встал и исчез в темноте.

Парень остался лежать в грязи. Луна висела низко, как глаз. Вдалеке показались три силуэта.

Дед, спрятавшись неподалёку, сжимал ружьё. Его руки скользили от пота, начался тремор. Он ждал, когда мародёры подойдут ближе. Парень не шевелился – не от смелости, а потому что тело уже не понимало, что делать.

Дед потерял терпение и двинулся, привлекая внимание врагов. Поднял ружьё, но потные пальцы соскользнули.

Грянули выстрелы.

Дед упал на колени, ослеплённый вспышками.

Когда зрение вернулось, он увидел четыре тела на земле.

Он подполз к внуку.

– Боже, сыночек… что я наделал… – в голосе было подлинное отчаяние. – Зачем я так?..

Парень очнулся в неглубокой яме, уже присыпанный землёй. Солнце всходило, освещая сидящего на краю ямы деда. Тот рыдал, обнимая бутылку.

– Видишь… он смог… выжил… он как мы… – дед смотрел сквозь внука, в прошлое. – Я же говорил… надо было с детства… тогда бы я не отпустил тебя…

И причина его горя была ужасна: он не жалел внука. Он жалел, что не превратил его в зверя раньше.

– Искал в горах… не нашёл… в городе тоже… – дед хрипел, глотая слова вместе со слезами. – Кто-то нас продал…

Расщепление

Мужчина в халате замер с пером над блокнотом. В комнате стало ощутимо холоднее – или это рассказ парня вытягивал остатки тепла из воздуха.

– И что, вы просто лежали в этой сырой яме, среди… этого? – с удивлением спросил он, и в голосе проскользнуло неприкрытое отвращение. – А откуда вдруг взялись мародёры? Вы точно помните, что они были? Вы точно стреляли?

– Да, – парень равнодушно пожал плечами, глядя куда-то сквозь собеседника. – Делать было больше нечего. Тело не слушалось, а разум… разум окончательно ушёл в туман.

Он на секунду замолчал.

– В такие минуты внутри становится тесно. Слишком шумно. Слишком темно.

Мужчина шумно выдохнул, потирая переносицу.

– О деде… Вы часто его вспоминаете. Что он говорил вам в те редкие моменты затишья? До того, как мир превратился в эту бойню?

Парень криво усмехнулся. В его взгляде на мгновение мелькнула теплота, тут же сменившаяся горечью.

Он пытался сохранить во мне человека.– Дед любил говорить, что человек – это сосуд. И только от нас зависит, чем он наполнится: светом или чёрной жижей из сточных канав. Он говорил о временах, когда люди не боялись теней. Когда лавандовый запах был обычным делом, а не призраком из подземелий.

Парень резко подался вперёд, впившись взглядом в доктора.

– Но он не понимал одного. Чтобы выжить среди зверей, сосуд приходится разбить.

Мужчина медленно кивнул, делая пометку.

– И что вы чувствовали в той яме?

Мир – не сказка о героях. Это бесконечный цикл, где сильные жрут слабых.– Предательство, – коротко ответил парень. – Дед обещал, что добро всегда побеждает. А там, захлёбываясь нечистотами, стало ясно: он ошибался.