Грани мира Фабер

Шлепки. Они уже по другую сторону деревянной стенки. В сантиметрах. Затихают. Слышно, как скрипят суставы. Тихий, влажный звук, будто старая кожа трется о старую кожу. Оно наклоняется. Теплый, затхлый воздух проходит сквозь щели между книгами и касается затылка. Останавливается. Дыхание. Медленное, глубокое, свистящее. Прямо над головой. Каждый волосок на шее встает дыбом. Двинуться – значит выдать себя. Значит смерть. Задерживаю дыхание и даже сердце пытаюсь остановить. Ни звука! Почему оно так громко бьется!? Прекрати! ЗАМОЛЧИ!

Мышцы сковало. Тело одеревенело. Чувствую, словно сам становлюсь деревом полки, словно лежу на ней как старинный фолиант. Проходит секунда. Другая. Дыхания уже нет, оно исчезло. Словно и не было его. Словно сквозняк.

И опять… тишина. Полная, абсолютная. Ни шагов. Ни скрипа. Даже дыхания нет. Так же внезапно, как и появилось, все пропало. Только в висках стучит кровь. И очень громко в груди колотится сердце. Выдыхаю и только сейчас осознаю – все это время не дышал.

Где-то в другом конце зала, метрах в двадцати, раздается короткий, сухой щелчок. Потом еще один. Словно костяная палочка стучит о камень. Оно слепо. Оно так же, как и я, слушает.

Этот звук выдергивает из ступора. Выскальзываю из-под полки, не вставая, ползу на четвереньках, потом пригибаюсь почти к земле, двигаясь от звука щелчков, в противоположную сторону. Руки скользят по полу, натыкаясь на ножки стульев, пыльные углы. Дышу ртом, пытаясь заглушить хрип. Вот он, проход! Вскакиваю и бегу, не разбирая дороги, пока грудь не ударяется о знакомую резьбу дубовой двери. Вываливаюсь в холл, за мной слышится последний, одинокий щелчок где-то вблизи. Оно слушало. Все это время слушало. Оно приближалось и почти нагнало меня!

Дверь так и осталась запертой. Стою, прислушиваюсь, но из-за толщины дуба не доносится ничего. Ни щелчков, ни шороха, ни того мерзкого влажного дыхания. Лишь отголоски паники, все еще бегущие по нервам. Возвращаться туда одному – чистое безумие. Нужны люди. Мак, стража, кто угодно.

Выскальзываю в коридор. И снова проклятая тишина. Будто само здание затаило дыхание. «Мак?» – бросаю имя в пространство, и оно гаснет, не встретив ни отклика, ни знакомого старческого похрапывания. Подхожу к его нише, рука нащупывает кожаную обивку его стула. Она холодная, продавленная, но пустая. Словно он встал и пропал.

И тут уже ничто не может меня удержать. Паника, слепая и всепоглощающая, выталкивает на улицу. Не бегу – почти лечу, трость отстукивает сумасшедшую дробь по булыжнику, ноги сами несут по знакомому маршруту, будто спасаясь от погони. Не чувствую вечерней прохлады – лишь колющий лицо ледяной поток. Дом. Дверь захлопывается, щелкают все засовы, один за другим. Спиной прижимаюсь к косяку, сердце выпрыгивает из груди, легкие горят.

И так проходит ночь. Всю ночь просиживаю в своем кресле-троне, сжимая верную трость до хруста в костяшках, «вглядываясь» в привычную, родную темноту своей гостиной и вслушиваясь в каждый шорох. Жду. Жду тихих щелчков из коридора. Жду влажного шлепка по половицам. Жду, что из-за спины, сквозь щель в книжном стеллаже, потянется тот самый теплый, затхлый воздух. Каждый скрип дома, каждый стук в водопроводе заставляет вздрагивать. Но ничего не происходит. Только тиканье часов и собственное, предательски громкое дыхание. Под утро, когда силы окончательно покидают, проваливаюсь в короткий, беспокойный сон, полный образов скрипящей кожи и студенистой массы на холодном камне.

Разбудил меня стук. И голос Криса. Открываю, все еще во власти ночного кошмара. Начинаю рассказывать ему, но обрываю себя.

А что, собственно, произошло?

Он молча слушает, но, не получив продолжения, смотрит на меня непонимающе. Отмахиваюсь рукой. Уже днем, твердо заявляю ему: «Идем». Он проводит меня до самых дверей архива. «Мне подождать снаружи?» – говорит он, и его спокойное присутствие придает чуть больше храбрости, чтобы снова толкнуть эту тяжелую дверь.

Тот же спертый воздух, пропахший пылью и временем. И… тихое, мерное посапывание из ниши. Мак на своем месте, словно никогда и не вставал. Словно его исчезновение было лишь плодом моего расстроенного воображения. В архивном зале за стойкой – не Хивар. Молодой, бойкий голос, представившийся стажером, с подобострастной, но пустой интонацией сообщает, что все в полном порядке. На вопрос о Хиваре отмахивается: «Ему вчера к вечеру стало плохо, говорят, переутомился. Упал прямо здесь. Уборщик нашел его утром, еле в чувство привел. Отправили домой, на больничный. Отдыхать». Запах? «Да ерунда, – парирует он, – в подвале вентиляция засорилась, канализацией потянуло на нижние этажи. Служба уже все починила. А что?»

И все. Никаких следов. Только разумное, неоспоримо логичное объяснение для каждого жуткого эпизода той ночи. Уборщик, вентиляция, обморок. Мир снова встал на свои места, аккуратно замазав трещину в реальности будничными предлогами.

Но пальцы до сих пор помнят ту студенистую, холодную жидкость на ступени. Кожа на затылке – призрачное тепло чужого дыхания. А в ушах, поверх уличного шума, внезапно и без причины отзывается тот самый, одинокий, сухой щелчок.

Так и проживу остаток дней, нося в себе эту неразрешимую загадку. Никогда не узнав, что же притаилось в темноте того вечера – настоящий, непостижимый ужас, навсегда оставшийся в тенях архива, или лишь порождение собственного, окончательно сломавшегося разума, которое с той ночи прочно и навсегда поселилось внутри.

В мире существ

Спокойная, мелодичная, узнаваемая музыка на фоне.

Добрый день, дорогие друзья. С вами снова Колинай Орлов. И вы, как всегда, на нашей программе «В мире существ».

Пауза.

Для тех, кто только начинает смотреть нашу передачу, напомню её суть: мы тихо, с уважением наблюдаем за повседневной жизнью самых разных обитателей нашего мира. Мы не даём оценок, мы просто изучаем их повадки и среду обитания.

На прошлой неделе мы с вами наблюдали за уникальным случаем адаптации горного тролля к городской среде. Помните того крупного самца, который демонстрировал поразительную ловкость в обращении с чугунной посудой в одном из придорожных заведений? Как выражается наш уважаемый продюсер, это был классический пример «успешного отавернивания». Очень интересный социальный эксперимент, согласитесь.

Но сегодня, дорогие друзья, мы переходим к наблюдениям за новыми существами, а точнее – к её самым, э-э-э, универсальным и адаптивным особям. Нам в руки попала запись самых что ни на есть настоящих зелёных гоблинов. И их внутренняя организация – это нечто удивительное. Сегодня мы вместе с вами проследим за тем, как они выживают в неестественной для них среде портового города Ньюмстердам.

Итак, смотрим. Раннее утро. Туман ещё клубится над чёрной водой, но в их, э-э-э, лагере уже вовсю идёт своя, особенная жизнь.

Вот, посмотрите, на набережной, среди ящиков и бухт верёвок, проснулась первая особь. Видите, как она, э-э-э, потягивается? Характерная зелёная спина на фоне серых камней. Это – разведчик. Его задача – проверить, безопасна ли территория, и, ну, оценить ближайшие возможности для, так сказать, пополнения запасов. О-о-о! Вы только посмотрите. Он достаёт спрятанную между ящиками чёрную куртку с металлическими шипами. Вероятно, так он хочет казаться, м-м-м, опаснее? Ходят слухи, что молодые особи мужского пола таким образом пытаются выглядеть, э-э-э, достойнее в глазах самочек.

А вот и другие. Осторожно, один за другим, они появляются из-под причала, где, судя по всему, и расположено их основное укрытие. Обратите внимание – не на шум или суету, а на почти бесшумную координацию. Каждый знает свою роль. Это не хаотичная толпа, дорогие друзья, это высокоорганизованная группа из четырёх существ.

Их взоры направлены туда, к докерам, которые начинают разгружать прибывшую ночью шхуну. Интересно, очень интересно. Неужели мы наблюдаем начало их, э-э-э, трудового дня? Или это что-то иное? Продолжим наблюдение через мгновение.

Так, так, так… Посмотрите. После короткого совещания вся группа приходит в движение. Они не идут, нет. Они перемещаются. Короткими, точными перебежками от одного укрытия к другому. Вот первый разведчик, в своей боевой куртке, скользнул за высокую бочку… за ним, выждав паузу, последовала вторая особь… и вот уже вся четвёрка, цепочкой, движется вдоль набережной.