Полная версия
Ингви Акисон
Когда рассеивается туман
Глава 1
– Госпожа Верховен, благодарю вас, что согласились приехать.
Он уже довольно долго возится с кофе-машиной, пока я молча разглядываю его крупную голову и узкие плечи в погонах, сидя в мягком кожаном кресле в кабинете «главного комиссара». Кажется, так звучит его должность. После ночи, проведенной без сна, всё вокруг – в Штаб-квартире амстердамской полиции на улице Эландсграхт – кажется мне не вполне реальным. Словно я персонаж компьютерной игры, непонятно как там очутившийся.
– Захотелось самому поговорить с вами. – Он снова поворачивает ко мне голову в очках. – Ваш брат был весьма известным человеком… Вы будете с сахаром?
– Э-э-э, нет, спасибо.
Мой брат, и правда, был весьма знаменитым в Нидерландах человеком. Книга Йориса Верховена «Ван Гог: история безумного гения» стоит на полке едва ли не у каждого уважающего себя любителя искусства. С обложки, как и во всех монографиях такого рода, на читателя, насупившись, взирает исхудавший рыжебородый Винсент. Не тот, где он с перебинтованным ухом, но всё равно очень известный автопортрет художника.
– Первым делом мы сообщили трагическую новость вашим родителям. Но оказалось, что сейчас они в отпуске в Египте, а затягивать с опознанием нельзя. Поэтому вызвали вас, госпожа Верховен. – Он осторожно ставит чашку с блюдцем на стеклянный столик, разделяющий наши кожаные кресла, после чего усаживается напротив.
– Можете звать меня просто Анной.
– Хорошо. Как вам удобней.
Тело Йориса, лежащее в морге, всё еще плывет у меня перед глазами. Удивительно, как работает человеческая память. В морге я смотрела на мертвое лицо брата, чуть распухшее от пребывания в воде и со следами удушения на шее, – но видела почему-то лишь небольшой шрам над левой бровью. А затем увидела, как мне лет пять или, может быть, шесть… Я играю с пластмассовым ведерком. Где-то раздобыла веревку, привязала ее к ручке и раскручиваю ведро у себя над головой. Йорис, который на три года старше, собирается отнять его у меня. «А вот и не подойдешь!», – довольная, кричу я. Даже не думая сдаваться, Йорис приседает и приближается на корточках. То ли он тогда что-то не рассчитал, то ли я, но ведро со всей силы бьет его по лбу.
Так странно было вспомнить о такой глупости, увидев его, задушенного и затем утопленного, лежащим голым на анатомическом столе – около часа назад. Я до сих пор не могу поверить, что его больше нет!
Взяв со стеклянного столика горячую чашку, делаю глоток кофе.
– Теперь, когда личность Йориса Верховена официально подтверждена близким родственником, я хотел бы попросить вас кое о чем, Анна.
– Да, я слушаю.
– Вы даете свое согласие на то, чтобы полиция сообщила СМИ, что обнаруженный в канале Ноордер Амстелканаал мужчина – ваш брат?
– Если честно, я не совсем…
– Смотрите. Я лично через СМИ обращусь к гражданам с просьбой поделиться любой информацией, которая может помочь следствию. Громкое имя вашего брата в разы увеличивает наши шансы. Одно дело, когда в новостях – как сейчас – рассказывают о «теле неизвестного мужчины европейской внешности старше тридцати лет», и совсем другое, если это «знаменитый историк искусства Йорис Верховен». Понимаете?
– Да, хорошо. Я даю свое согласие.
– Отлично. Тогда распишитесь, пожалуйста, вот здесь.
Он протягивает мне заранее подготовленный документ, после чего забирает его с моим автографом.
– Скажите, Анна, а когда вы последний раз общались с Йорисом?
– Вчера вечером.
– Можете вспомнить точнее?
– Наверно, было… да, было около восьми.
Главный комиссар что-то прикидывает в уме. Из моей гудящей головы уже вылетело, как его зовут. Это приятный, поджарый мужчина лет шестидесяти. Выглядит он при этом так, будто в форму начальника полиции засунули университетского профессора. Очки носит без оправы, а волосы с проседью расчесаны на пробор посередине головы таким образом, что челка обрамляет высокий лоб справа и слева, свисая ниже дужек очков. Буквально его копия оппонировала мне на защите в магистратуре! Не удивлюсь, если и у него самого дома неподалеку от голландского издания Шекспира или Достоевского стоит «Ван Гог: история безумного гения» моего брата. Одет главный комиссар в темно-синее поло с длинными рукавами с двумя желтыми полосами на груди и надписью: «ПОЛИЦИЯ». На плечах красуются погоны, а на рукавах сбоку, на уровне нагрудных желтых полосок, по какой-то нашивке.
– В мессенджере общались?
– Нет. Он ведь остановился у меня в квартире. Буквально за пару часов до этого приехал из Парижа. – Я отхлебываю еще кофе. – Йорис последний год жил в Париже, работал там над новой книгой.
Комиссар заметно оживляется.
– Приехал из Парижа и почти сразу, на ночь глядя, отправился куда-то?
Я киваю. Недалеко от чашки на стеклянном столике лежит включенный на запись диктофон. Вспомнив про него, говорю вслух:
– Да.
– Так-так-так. А сказал, куда? Может, встреча с кем-то?
Пожимаю плечами:
– Нет, не уточнял.
За окном по-прежнему густой октябрьский туман. Он висит в воздухе уже третий день, и явно не облегчает работу следствию. Кто бы минувшей ночью ни скидывал задушенного Йориса в Ноордер Амстелканаал, преступники могли практически не опасаться, что будут замечены из окон находящихся там домов или из проносящихся мимо машин. Да и от уличных видеокамер (если они там вообще висят) какой толк при почти нулевой видимости? От меня, похоже, тоже никакого. Комиссар вздыхает.
– Хорошо, а о чем была та книга, над которой он работал в Париже?
– О последнем этапе в жизни Ван Гога: о пребывании художника в психлечебнице под Парижем. Йорис много работал в местных архивах, собирал информацию.
– Скажите, Анна, а вы замечали в поведении Йориса что-нибудь странное в последнее время?
– Ну, странно само то, что он решил остановиться в моей однокомнатной квартире. Ему бы предстояло спать на кухонном диванчике! В предыдущие свои поездки в Амстердам он всегда останавливался в гостиницах. Да и приехал он из Парижа на этот раз на автобусе. Думаю, у него всё очень и очень плачевно обстояло с финансами в последнее время. Но я так и не успела поговорить с ним на эту тему.
– Когда Йорис не пришел домой вчера вечером, вы звонили ему?
– Конечно. У него же не было своих ключей. И мы договаривались, что я постелю ему на кухне. Йорис очень обязательный, даже педантичный… Сразу после полуночи стала без конца названивать, никто не брал трубку. Но знаете, что странно? Я также отправляла сообщения в мессенджере в наш с ним чат – и они все были прочитаны. Йорис не отвечал на них, но прочитывал! Я так и не смогла уснуть. Было понятно, что что-то случилось. И вот уже в половине восьмого утра этот звонок…
Я умолкаю. Зачем ему знать, что просьба женщины-полицейского приехать в морг вызвала у меня один из тех приступов паники, которых не случалось уже больше четырех месяцев? Психотерапевт давно отменила мне успокоительные из-за риска зависимости. Таблетка «Ксанакса», по ее совету, всегда находится под рукой строго на экстренный случай (вот и сейчас лежит в сумочке рядом). После шести месяцев, проведенных на антидепрессантах, я и подумать не могла, что паническая атака снова возможна. Ведь уровень серотонина в моем мозгу давно повысился, из-за чего тревожность и навязчивые мысли ослабли. Но экстренный случай всё же настал. Еще четверть часа после звонка из полиции, пока «Ксанакс» не начал действовать, сердце колотилось так, словно вот-вот выскочит из груди, руки дрожали, и мне казалось, что я схожу с ума.
– Йорис оставил у вас в квартире ноутбук или какие-то папки с документами?
– Ноутбук лежит на кухонном диване, да. В его чемодан я не заглядывала. Не знаю, что там.
– Отправляйтесь домой, Анна, вам нужно хорошо выспаться! Но сначала дождитесь, пожалуйста, сотрудников криминалистической службы. Они скоро к вам заедут: заберут ноутбук и, возможно, еще какие-то вещи брата. Так, сейчас у нас… – подсматривает время на часах на левом запястье, – без десяти одиннадцать. Около двенадцати ждите их, хорошо? – (Я киваю). Он берет со стеклянного столика диктофон и выключает его. – Делом Йориса занимается один из опытнейших следователей отдела убийств. Я передам ему запись нашей с вами беседы. Если у него появятся какие-то дополнительные вопросы, он сам свяжется с вами. Буду держать дело на личном контроле, а прямо сейчас мне пора идти общаться со СМИ. – Он поднимается с кресла, и я следую его примеру. – Как только они узнают про вашего брата, уже не дадут нам спуску, можете не сомневаться! Еще раз спасибо, что согласились приехать.
Вдохнув на улице осеннюю сырость, я достаю смартфон и принимаюсь изучать в мобильном приложении карту с автобусными маршрутами: как лучше всего добраться до дома. Велосипедом отсюда, с западной окраины Старого Города, до моей квартиры в Нью-Весте – я живу сразу за кольцевой автомагистралью – было бы не дольше двадцати минут. Но велосипед остался дома. В морг, на другой конец Амстердама, я вызывала такси, и таким же способом оказалась здесь. А когда последний раз пользовалась автобусом, даже и не вспомню.
Да, я живу не там, где выходишь утром с чашечкой кофе на балкон, а тебе машут из моторных лодок проносящиеся перед домом по каналу туристы. Отдавать по две тысячи евро в месяц за однокомнатную квартиру в центре мне не по карману. С другой стороны – когда до города Рембрандта и Спинозы крутить педали каких-то двадцать минут, особо жаловаться тоже не приходится.
– Анна? – отвлекает меня мужской голос.
Я поднимаю голову. Голос принадлежит высокому парню в куртке с накинутым на голову капюшоном и в темных очках. Поняв, что не ошибся, он подходит ближе.
– Меня зовут Эмиль. Йорис был моим другом… – Его «р» звучит как в испанском или русском. Да и парочка других звуков сразу выдают фламандца. – Соболезную вам. Э-э-э, меня ждет следователь, уже опаздываю. Вот, – он достает визитную карточку и протягивает ее мне, – позвоните, как только сможете. Нам нужно обязательно встретиться и поговорить!
Даже не дождавшись ответа, парень с фламандским диалектом исчезает в главном входе, заметно прихрамывая. Что это было? О чем поговорить? Почему я должна сама ему звонить? В темных очках при таком тотальном отсутствии солнца, как сегодня, могут разгуливать разве что наркоманы. Не глядя, отправляю визитку в карман. А следователя-то комиссар не зря нахваливал! Уже вызвал этого неприятного типа на допрос. И зачем только Йорис общался непонятно с кем?
Найдя в итоге подходящий автобус, я бреду сквозь туман и моросящий дождь на остановку. Уже в пути заряжает такой ливень, что жалею, что не потратилась на такси в третий раз. Пока добегаю от автобуса до дома, успеваю превратиться в мокрую курицу.
И снова здравствуй, съемная квартирка одинокой тридцатилетней Анны Верховен! Полгода, пролетевшие после расставания с Рутгером, заставили меня многое переосмыслить. Сказка о принце на белом коне оказалась сказкой о монстре. Но монстр Рутгер, будучи успешным бизнесменом, всё-таки жил со своей порабощенной принцессой в историческом центре Амстердама, прямо напротив готической церкви Аудекерк…
Заперев за собой входную дверь, я поворачиваюсь и вижу чемодан Йориса, который так и дожидается его в прихожей. Словно пес, знающий, что хозяин вот-вот вернется. Ноги у меня подкашиваются, и я начинаю рыдать на полу. Говорят, что после стадии отрицания следует стадия гнева. Может быть, это сейчас и есть слезы ярости? Бессильной ярости от осознания того, что ничего не можешь поделать? Когда у годовалого ребенка отнимают что-то, что было для него ценно, что он воспринимал как часть себя, то он плачет от горя или от ярости? Я с трудом заставляю себя подняться, повесить куртку на плечики, стянуть насквозь промокшие джинсы и отнести их к батарее, на раскладную сушилку. Натянув домашние штаны и сменив свитер на более удобный, решаю всё же прибегнуть ко второй таблетке «Ксанакса» за день. Держись, Анна. Через четверть часа должно полегчать.
Сейчас мне нужно только одно: залезть под теплое одеяло и забыться. Но настенные часы показывают лишь половину двенадцати. Господи, неужели еще целых полчаса сидеть и ждать полицейских? Решаю пока засунуть хлеб в тостер и поставить чайник. Кофе мне сейчас нельзя. Врач предупреждала, что кофеин действует как «антидот» при приеме успокоительных, сводя на нет их эффект. Не надо было и у комиссара его пить. Пока всё готовится, в прихожей из кармана куртки извлекаю автобусный билет вместе с врученной мне каким-то наркоманом визитной карточкой. Билет отправляется в ведро для бумажных отходов, а на визитке я читаю:
«ЭМИЛЬ ВАН ПРААГ
ХУДОЖНИК»
Стоп. Да это же… тот самый художник Ван Прааг? Ну, ничего себе. Они с Йорисом дружили?! А он ничего мне не рассказывал! Понятно, почему он прячет лицо за темными очками и капюшоном!
Почти месяц все желтые СМИ Нидерландов не устают мусолить, как один из богатейших людей страны, престарелый владелец компании Van Praag, переписал завещание на дальнего фламандского родственника. Учитывая последнюю стадию рака у 98-летнего Ван Праага, мало кому известный – до всей этой истории – художник Эмиль может стать миллиардером уже в ближайшие месяцы. И хочу заметить: неженатым миллиардером.
(Не выпуская визитку из рук, валюсь на кухонный диванчик).
Изменение завещания так и осталось бы семейной тайной, если бы взбешенная родня не принялась судиться за ускользающее наследство. Старика, по их мнению, давно следовало признать недееспособным. Однако все проведенные экспертизы подтвердили пребывание Ван Праага в здравом уме и твердой памяти. Я даже не пыталась вникать, что же заставило его так разругаться с наследниками. Если честно, светские сплетни интересуют меня в последнюю очередь. Зато трудно было не заинтересоваться новостями об Эмиле! СМИ, конечно же, стали судорожно добывать информацию о неизвестном 32-летнем художнике, скором миллиардере, и наперебой делиться ей с общественностью.
И вот, что им удалось нарыть. Общим предком у старика Ван Праага и Эмиля был амстердамский фабрикант Ван Прааг, живший в конце XIX века. И какие-то эти Ван Прааги нервные… еще фабрикант тот, оказывается, повздорил с сыном! Да так, что они больше не виделись. Сын перебрался во фламандскую часть Бельгии и открыл свое собственное дело в Антверпене. И вот его-то правнуком и является Эмиль. А больной раком владелец компании Van Praag приходится внуком другому сыну того фабриканта. (С которым фабрикант не ссорился). Сложно, да? Но, кажется, почти все в Нидерландах уже разобрались.
Эмиль вырос в Бельгии, в Антверпене. Выучился на живописца – и вскоре проявился его редкий дар. Уже к 25 годам он мог изготовить удивительно точную копию любого шедевра фламандских мастеров «Золотого века». В основном, любил браться за Рубенса. Не буду врать: сама я в живописи не разбираюсь. Я не Йорис. То есть я, конечно, понимаю, что Моне и Мане – это два разных человека. Но если спросите меня, в чем отличие между их стилями, лучше скромно промолчу. Я всего лишь переводчик с английского. Например, к концу этой недели редакция ждет от меня очередную гигантскую порцию молодежного чтива в духе «Голодных игр». Как говорит моя мама: литературный мусор. Я с ней даже не спорю. Но жить-то филологу на что-то надо?
Редкий дар Эмиля сделал его известным в узких кругах. Он смог неплохо содержать себя ремеслом легального копииста. Кроме того, к его услугам независимого эксперта в делах по арт-подделкам («фламандцев» подделывают чаще других) стали обращаться правоохранительные органы не только Бельгии и Нидерландов, но также Франции, Германии и некоторых других европейских стран. Однако Эмиль, как и любой художник, хотел создавать собственные картины. И тут-то его ждал эпический провал.
Трудно в это поверить, но Эмиль ван Прааг решил создавать собственные полотна в духе фламандских мастеров XVII века. Сначала критики были в недоумении. На смену недоумению пришло поднимание художника на смех. «Если бы это был хотя бы китч!», – говорили они. Его сравнивали с Оддом Нердрумом. (И это единственный современный живописец, кроме Эмиля, которого я теперь знаю). Скандальный норвежец Нердрум, оказывается, тоже творит в технике Рембранта и Караваджо, но делает это потехи ради. Чего стоит хотя бы его «Автопортрет в золотой робе», висящий в каком-то музее современного искусства! Одд Нердрум изобразил себя в антураже XVII века, но на холсте упитанный мужчина задирает рукой свое торжественное одеяние выше пупа – и зритель видит его вставший член.
Эмиль не вытворял ничего подобного. Он рисовал «со звериной серьезностью», как заметил кто-то из критиков. Будто для него развитие живописи оборвалось с наступлением XVIII века.
И что особенно всех удивляло: внешне Эмиль вовсе не выглядел как фрик. Он регулярно ходил в спортзал, носил одежду в соответствии с текущей модой, а его длинная стрижка, обрамляющая красивое лицо с мужественными скулами, вовсе не смотрелась как что-то несовременное. Кстати, а почему Эмиль сегодня прихрамывал? «Нам нужно обязательно встретиться и поговорить!» – сказал он, после чего чуть ли не на одной ноге ускакал в главный вход. Я это хорошо запомнила. В многочисленных видео, заснятых папарацци, он всегда ходит нормально. Недавняя травма в спортзале?
…Из тостера выскакивает поджарившийся хлеб, наполняя всю кухню своим ароматом. Достаю из холодильника упаковку сыра ломтиками и делаю два бутерброда.
Интересно, и как это Эмиль умудрился сойтись с Йорисом? При их-то вкусах. Между старыми фламандскими мастерами и Ван Гогом лежит пропасть, глубину которой способна осознать даже я. С одной стороны, эти вечно темные, монументальные полотна на мифологические сюжеты с дотошной прорисовкой малейших деталей, а с другой – яркие оранжевые «Подсолнухи», созданные быстрыми неряшливыми мазками. Противоположности притягиваются?
Отчаявшись преуспеть в родном Антверпене, Эмиль около двух лет назад – на свое тридцатилетие – перебрался в Амстердам. Вероятно, ему вспомнилось нечто вроде «нет пророка в своем отечестве». Но голландцы встретили фламандца с теми же самыми насмешками, что и нынешние соотечественники Рубенса. И вот, этим летом Эмилю наконец-то улыбнулась удача. Старик Ван Прааг услышал об однофамильце от своего знакомого, русского миллиардера, когда-то заказывавшего Эмилю копию «Самсона и Далилы» Ван Дейка. Русский нахваливал юного копииста, упомянув, что тот теперь переехал в Амстердам. Заинтригованный старик приказал шоферу отвезти его в мастерскую Эмиля… Van Praag, согласитесь, не из числа распространенных фамилий. Не знаю, как вам, а мне лично ни в школе, ни в гимназии, ни в универе еще не встречался хотя бы один такой человек. Это вам не Verhoeven! Куда ни плюнь, попадешь в Верховена. «Эмиль, возможно, одной со мной крови», – не мог не подумать старик. Остальное, как говорится, уже история.
Забавно, что после новостей о «без пяти минут» богатейшем художнике на планете критики начали менять о нем свое мнение. Об Эмиле ван Прааге впервые заговорили знаменитые и уважаемые эксперты, а не какие-то там шавки-неудачники, пишущие для местных газетенок. И тон их оказался куда более благожелательным. Создавая свои картины, Эмиль, оказывается, не копирует технику какого-то конкретного мастера «Золотого века», а нащупал свой собственный стиль: не тождественный ни Рубенсу, ни Ван Дейку, ни кому бы то ни было еще. Кто-то даже предложил ввести термин «неофламандство».
Кстати, Эмиль не только не женат, но и живет в Амстердаме один, без девушки… Какая-то особо нахальная журналистка задала ему вопрос в лоб. Он, бедняга, так смутился, так растерялся, уходя от ответа, что вывод я сделала соответствующий. Хотя утверждать, пожалуй, не буду. Свечку не держала.
Раздается звонок в дверь.
– Госпожа Верховен? Мы по делу Йориса Верховена.
Едва стоя на ногах, я, как зомби, показываю трем сотрудникам в форме, куда брат кинул свой ноутбук, а также где поставил чемодан и куда успел повесить что-то из одежды. Натянув на руки прозрачные перчатки, гости сортируют содержимое дорожного чемодана прямо на полу. Затем просят показать всё, что Йорис привез вчера из Парижа. Не валяется ли где-то папка с документами? Записная книжка? Какие-то свежие фотографии? Любая мелочь, по их словам, может иметь огромное значение для следствия. При этом все трое, ничего не говоря, таращатся на висящий в углу огромный боксерский мешок.
Арендодатель, увидев его в первый раз, закатил скандал: «Вы испортили мне потолок, вбивая крюк! Все расходы на восстановление прежнего вида потолка будут вычтены из вашего залога!» По правде говоря, из залога Йориса. После того, что со мной произошло полгода назад, я оказалась и без жилья, и без денег… Йорис, примчавшись из Парижа первым же скоростным поездом, оперативно подыскал мне эту однушку в Нью-Весте за тысячу триста евро в месяц. А вернуться к работе я смогла лишь спустя три месяца. О том, чтобы пожить какое-то время с родителями в Леувардене, всего в двух часах езды от Амстердама, не могло быть и речи (хотя они, конечно, предлагали). Йорис прекрасно это понимал.
Психотерапевт ничего не говорила про боксерский мешок – она прописала антидепрессанты. Я сама о нем где-то вычитала. И мне показалась любопытной мысль, что именно скопившаяся в человеке агрессия проявляется в виде приступов тревоги, когда ты не умеешь давать своей ярости выход. Не знаю, так это или нет, но я купила этот красный боксерский мешок, мастер прикрепил его к потолку, и вот уже несколько месяцев я каждый день с четверть часа колочу его со всей дури и кулаками, и ногами. И знаете что? Помогает.
Едва полицейские исчезают в дверях с прихваченным ноутбуком и еще какими-то вещами, я валюсь на кровать.
…Просыпаюсь, когда за окном уже темнеет.
Не вылезая из-под одеяла, верчу в руках визитку Эмиля ван Праага и не до конца верю в происходящее. Выходит, мне всё это не приснилось?
Сделав глубокий вдох и выдох, набираю указанный номер. После долгих гудков в динамике раздается его низкий голос:
– Алло?
