Жесткая сцепка

Сергей Стариди

Жесткая сцепка

Глава 1. Базис

В триста второй аудитории нечем было дышать. Май в этом году выдался аномальным, превратив старый кирпичный корпус колледжа в душегубку. Кондиционеры, обещанные администрацией еще в прошлом семестре, существовали только в сметах, а распахнутые настежь окна впускали внутрь лишь шум проспекта и тяжелую, взвешенную пыль большого города.

Анна Викторовна Бельская стояла у кафедры, чувствуя, как тонкий шелк кремовой блузки предательски липнет к позвоночнику. Ей казалось, что она плавится внутри своего безупречного делового костюма, как воск в жестяной банке. Жесткий корсет социальной роли преподавателя давил на ребра, мешая сделать полноценный вдох.

– …Таким образом, погрешность измерений напрямую зависит от условий внешней среды, – её голос звучал ровно, сухо, отскакивая от обшарпанных стен лекционного зала. – Тепловое расширение металла, рефракция воздуха, нестабильность грунта. Запомните: в геодезии не существует понятия «абсолютно точно». Есть понятие «допустимое отклонение».

Она обвела взглядом аудиторию. Тридцать пар глаз. Половина – стеклянные от скуки, половина – уткнувшиеся в телефоны. Выпускной курс. Группа ГК-41. Будущие землемеры, картографы, инженеры. По сути – ещё дети, играющие во взрослых.

Кроме одного.

Анна не хотела смотреть на последний ряд, на «камчатку», но взгляд сам, против воли, магнитился туда. К крайней парте у окна.

Артем Васильев не писал конспект. Он вообще редко утруждал себя имитацией учебного процесса. Он сидел, широко раздвинув ноги – поза, которая в приличном обществе считалась бы вызовом, демонстрацией доминирования. Потертые джинсы натянулись на бедрах, грубая ткань обрисовывала мощные мышцы. Он откинулся на спинку стула, балансируя на двух ножках, и вертел в пальцах дешевую пластиковую ручку.

Щелк. Щелк. Щелк.

Этот звук сводил Анну с ума. Монотонный, ритмичный щелчок пружины, разрывающий ткань её лекции.

– Васильев, – Анна прервалась на полуслове, поправляя очки. Оправа скользнула по влажной переносице. – Я вам не мешаю? Может быть, вы хотите выйти и щелкать в коридоре?

Стул с грохотом опустился на все четыре ножки. Артем перестал крутить ручку и поднял на неё взгляд. Тяжелый, исподлобья. Сегодня он выглядел хуже обычного. Под левым глазом, на острой скуле, расцветала свежая, налитая синевой ссадина. Губа была разбита, в уголке запеклась темная корочка крови. Рукава клетчатой рубашки были небрежно закатаны до локтей, открывая жилистые предплечья, покрытые старыми шрамами и въевшейся в поры грязью, которую, казалось, не брало ни одно мыло. Руки рабочего, а не студента.

– Нет, Анна Викторовна, – его голос был хриплым, прокуренным. – Мне здесь нравится. Вы рассказываете про деформацию. Это… жизненно.

По аудитории прошелестел смешок. Анна почувствовала, как краска приливает к шее, поднимаясь пятнами к щекам. Он издевался. И делал это виртуозно, не переходя грань формального хамства.

– Тогда, может быть, вы расскажете нам о пределе упругости? – она приняла вызов, сжимая край кафедры так, что побелели костяшки пальцев. – Что происходит с материалом, когда нагрузка превышает критическую отметку?

Артем усмехнулся. Он смотрел на неё не как на преподавателя. Его взгляд скользнул по её шее, задержался на верхней пуговице блузки, опустился ниже, туда, где грудь часто вздымалась от сдерживаемого раздражения. Это был взгляд, который раздевал. Не пошло, нет. Оценивающе. Словно он прикидывал, сколько усилий нужно, чтобы сломать её выдержку.

– Он разрушается, – медленно произнес он. – Или меняет форму. Необратимо.

В этот момент тишину аудитории разрезал резкий, жужжащий звук. Вибрация телефона на деревянной столешнице звучала как работа перфоратора.

Телефон лежал перед Васильевым. Экран вспыхнул. Анна, обладающая отличным зрением, успела заметить, что имя звонящего не определилось. Просто цифры. И Артем, увидев их, изменился в лице. С его губ исчезла наглая ухмылка. Челюсти сжались так, что заходили желваки.

Он не сбросил вызов. Он просто перевернул телефон экраном вниз, накрыв его своей огромной ладонью с сбитыми костяшками. Но вибрация не прекращалась. Она передавалась через дерево парты, через пол, отдаваясь в подошвах туфель Анны неприятным зудом.

Бззз-бззз. Бззз-бззз.

Это был звук беды. Анна чувствовала это инстинктивно.

– Выключите телефон, Васильев, – потребовала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Не могу, – коротко бросил он, глядя в пустоту перед собой.

– Тогда выйдите и ответьте.

– Там нечего отвечать.

Напряжение в воздухе сгустилось настолько, что казалось, его можно резать ножом. Студенты затихли, переводя взгляды с бледной преподавательницы на мрачного лидера группы.

Спасительная трель звонка прозвучала как гонг. Аудитория выдохнула. Зашуршали сумки, заскрипели стулья. Поток ломанулся к выходу, стремясь вырваться из душной ловушки в коридор.

– Все свободны. Подготовка к зачету по третьей главе учебника, – бросила Анна в спины уходящим. И, когда Артем, небрежно закинув рюкзак на одно плечо, поднялся со своего места, она добавила ледяным тоном: – А вы, Васильев, останьтесь.

Он замер в проходе. Медленно обернулся. Остальные студенты быстро испарились, чувствуя, что сейчас будет разбор полетов, и не желая попасть под горячую руку. Дверь захлопнулась, отрезав их от гула внешнего мира.

Тишина навалилась на плечи. В лучах солнца, пробивающихся сквозь грязные стекла, танцевали пылинки.

Артем медленно спускался по ступеням амфитеатра к преподавательскому столу. Его шаги – тяжелые, уверенные – эхом отдавались в пустом помещении. Он не спешил. Он шел к ней, как хищник, который знает, что жертве некуда деться из клетки.

Анна села за стол, пытаясь вернуть себе статусное преимущество. Сидя, она чувствовала себя защищенной массивной столешницей. Она начала перекладывать бумаги, делая вид, что занята, но её тело реагировало на его приближение предательски остро.

Запах.

Когда он подошел и встал напротив, уперевшись бедрами в край её стола (недопустимо близко!), её накрыло волной его запаха. Это был не парфюм. Это был запах дешевого табака, старой кожи, машинного масла и пота. Острый, мускусный, мужской дух. Он ударил ей в ноздри, и во рту мгновенно пересохло.

Внизу живота, там, где годами царил холодный покой, вдруг туго скрутился горячий узел.

– Ну? – спросил он сверху вниз. Никакого «Анна Викторовна». Просто «Ну».

Анна подняла голову. Вблизи его ссадина выглядела еще страшнее. Кровь на губе казалась яркой, живой. Ей вдруг дико, иррационально захотелось коснуться этой раны языком. Мысль была настолько чудовищной, что она едва не задохнулась от стыда.

– Что «ну», Артем? – она заставила себя смотреть ему в глаза. – Ты сорвал лекцию. Ты не сдал расчетно-графическую работу. У тебя три "энки" подряд. Ты понимаешь, что я не подпишу тебе допуск к диплому?

Он наклонился. Медленно, как падающая башня. Уперся руками в столешницу по обе стороны от её бумаг, нависая над ней. Анна инстинктивно вжалась в спинку кресла.

– Анна Викторовна, – проговорил он тихо, и от его голоса у неё по спине побежали мурашки. – Давайте без этой педагогической херни. Вы же умная женщина. Вы всё видите.

– Что я вижу? – прошептала она. Голос сел.

– Что мне не до графиков, – он кивнул на свой телефон, который снова начал вибрировать в кармане его джинсов. – У меня… обстоятельства. Мне нужна эта корка. Кровь из носу нужна. Я должен уехать на вахту в июне. Если вы меня сейчас тормознете…

Он не договорил. Просто смотрел на неё своими темными, злыми глазами, в глубине которых плескалось отчаяние загнанного зверя.

– Это угроза? – Анна попыталась нацепить маску строгости, но понимала, что она трещит по швам.

– Это просьба, – он криво усмехнулся, и корочка на его губе треснула. Выступила капля свежей крови. – О помощи.

Его взгляд упал на её руки, лежащие на столе. Узкие, ухоженные ладони с французским маникюром. Он перевел взгляд на свои – грязные, сбитые. Контраст был чудовищным.

– Дайте мне шанс, – сказал он, и его голос упал на октаву ниже, став интимным, вибрирующим. – Я отработаю. Любым способом.

В этой фразе было столько двусмысленности, что воздух между ними, казалось, заискрил. Анна почувствовала, как под столом её бедра непроизвольно сжались. Влажные половые губы потерлись друг о друга, и от этого микродвижения электрический разряд прошил всё тело. Соски под шелком блузки затвердели, болезненно упираясь в кружево бюстгальтера.

Она должна была выгнать его. Написать докладную. Вызвать охрану. Вместо этого она смотрела на каплю крови на его губе и чувствовала, как её собственная воля превращается в труху.

– Завтра, – выдохнула она, не узнавая своего голоса. – В семь вечера. Придешь на кафедру. Будешь сдавать долги.

Артем медленно выпрямился. Тень его нависающего тела исчезла, но ощущение давления осталось.

– Я приду, – пообещал он. – И сдам всё, что вы потребуете.

Он развернулся и пошел к выходу, не прощаясь. У двери он задержался, достал вибрирующий телефон и, наконец, ответил: – Да. Я сказал – отдам. Скоро.

Дверь хлопнула. Анна осталась одна. Она медленно стянула очки и уронила лицо в ладони. Руки тряслись. Сердце колотилось где-то в горле. Между ног было мокро и горячо, и этот жар пульсировал, требуя выхода.

«Что я делаю?» – пронеслось в голове. – «Боже, что я делаю?»

Но она знала ответ. Она искала свою погибель. И, кажется, только что назначила ей встречу на семь вечера.

К семи вечера колледж вымер. Тишина в старом здании была особенной – гулкой, плотной, пахнущей мастикой для пола и остывающими от дневного солнца стенами классов. Шаги дежурного охранника где-то на первом этаже звучали как удары молота.

Анна сидела в лаборантской при кафедре Инженерной геодезии. Основной свет она не включала, довольствуясь желтым пятном настольной лампы. В этом полумраке стеллажи с теодолитами и нивелирами в черных кейсах напоминали ряды гробов.

Она не работала. Перед ней лежал пустой лист ведомости, а очки в тонкой золотистой оправе были отброшены на край стола. Без них лицо Анны теряло выражение вечной строгости, становясь моложе и… растеряннее. Она смотрела на свои руки, сцепленные в замок, и слушала.

Она ждала звука шагов.

Когда дверь в коридоре скрипнула, её сердце пропустило удар, а затем забилось в горле, мешая глотать.

Тяжелые шаги. Неторопливые. Так ходят хозяева жизни или те, кому уже нечего терять.

Дверь лаборантской открылась без стука.

– Я пришел, – голос Артема Васильева разрушил вакуум ожидания.

Он стоял в дверном проеме, заслоняя собой свет из коридора. За эти часы он не переоделся, но умылся. Кровь с губы была смыта, оставив лишь припухшую ссадину, которая делала его рот жестким, хищным. Волосы были влажными, зачесанными назад пятерней.

– Заходи, Васильев. Закрой дверь, – Анна старалась говорить голосом куратора, но в пустой комнате это звучало почти интимно.

Он вошел, щелкнув замком. Этот звук – щелк – снова вызвал у неё фантомную дрожь внизу живота.

Артем подошел к столу и бросил на него смятую тетрадь и несколько листов чертежей формата А3, свернутых в трубку. Бумага развернулась, пытаясь скрутиться обратно, но он придавил её своей тяжелой ладонью.

– Расчетно-графическая, – буркнул он. – Тема: «Проложение теодолитного хода».

Анна бросила взгляд на чертеж. Это была халтура. Кривые линии, исправленные цифры, жирные пятна от пальцев. В любое другое время она швырнула бы это ему в лицо.

– Это не работа, Артем. Это мусор, – сказала она, поднимая на него глаза.

– Это допуск, – парировал он. Он обошел стол и встал рядом с её креслом. Слишком близко. Нарушая неписаное правило полутора метров личного пространства.

Теперь она чувствовала его тепло. Он нависал над ней, как скала. Анна рефлекторно хотела отодвинуться, но колесики кресла уперлись в стену. Ловушка захлопнулась.

– Мне нужно, чтобы ты подписала, – он перешел на «ты». Это было неслыханной наглостью, но Анна промолчала.

– А если не подпишу? – она подняла голову, открывая шею. Беззащитный жест.

Васильев опирался одной рукой о спинку её кресла, другой – о край стола, заключая её в кольцо своих рук. Он наклонился к её уху.

– У меня брат должен серьезным людям, – тихо сказал он. В его голосе не было жалости, только сухая констатация факта. – Много должен. Если я не уеду на вахту, его убьют. А потом придут за матерью.

Анна замерла. Она ждала чего угодно – флирта, угроз, мольбы. Но не этой грязной правды спальных районов, которую обычно не приносят на кафедры учебных заведений.

– Почему ты говоришь это мне?

– Потому что ты смотришь на меня не как училка, – он усмехнулся, и его дыхание коснулось её виска, обжигая кожу. – Я вижу, как ты смотришь, Анна. Ты голодная.

Слово ударило её как пощечина.

– Как ты смеешь… – начала она, но он перебил.

– Смею.

Он убрал руку со спинки кресла и коснулся её волос. Жест был грубым и осторожным одновременно. Его пальцы, шершавые от работы, запутались в её идеальной укладке, вытягивая шпильку. Тяжелый узел волос рассыпался, падая на плечи.

Анна выдохнула, чувствуя, как слабеют ноги.

– У тебя красивые волосы, – прошептал он. – Зачем ты их прячешь?

Его рука скользнула ниже, по шее, задевая чувствительную кожу за ухом. Анна закрыла глаза. Её тело предавало её, отзываясь на каждое прикосновение волной жара. Соски набухли так сильно, что каждое движение грудной клетки причиняло сладкую боль. В промежности стало влажно и скользко, смазка пропитала тонкую ткань трусиков.

– Подпиши, – приказал он. Это была не просьба. Это была сделка.

– А что взамен? – спросила она хрипло, открывая глаза. В них был туман.

Васильев наклонился еще ниже. Их губы были в миллиметре друг от друга.

– Всё, что захочешь, – выдохнул он. – Я умею быть благодарным.

Он взял её руку – ту самую, с дорогим маникюром, – и положил поверх своих грязных чертежей. Накрыл своей ладонью сверху. Его рука была огромной, горячей, мозолистой. Он сжал её пальцы, почти причиняя боль.

– Подпиши. Сейчас.

Анна потянулась к ручке. Её пальцы дрожали, когда она выводила свою подпись в графе «Проверил». Чернила легли на бумагу, скрепляя их договор.

Как только последняя буква была выведена, Артем убрал руку. Магия момента разбилась. Он выпрямился, свернул чертежи и сунул их в карман.

– Спасибо, Анна Викторовна, – произнес он уже другим тоном, холодным и отстраненным.

Он направился к двери.

– И всё? – вырвалось у неё. В голосе звучало унизительное разочарование.

Васильев остановился у порога, взявшись за ручку двери. Обернулся. В полумраке его глаза блестели, как у ночного зверя.

– А вы ждали продолжения прямо здесь, на столе? – усмехнулся он, и от этой пошлой, грубой догадки у Анны вспыхнули щеки.

Он окинул её взглядом с ног до головы, задерживаясь на распущенных волосах, которые делали её похожей не на преподавателя, а на женщину после бурной ночи.

– Завтра выезд на практику, – напомнил он, и его голос снова стал жестким. – Сбор в семь утра у главного входа. Не опаздывайте. И оставьте свои шпильки дома, Анна. Там, куда мы едем, грязно. Там совсем другая география.

Дверь за ним захлопнулась с сухим щелчком.

Анна осталась сидеть в тишине. Она медленно подняла руку и коснулась шеи там, где только что были его пальцы. Кожа горела, словно от ожога. Она сползла ниже в кресле, чувствуя, как пульсирует набухшая плоть, требуя разрядки, которой она себя лишила.

«Завтра, – стучало у неё в висках. – Завтра мы будем там, где нет стен».

Она знала, что эта практика станет для неё катастрофой. Но ещё страшнее было то, что она ждала этого утра, как спасения.