Код «Вия»

– Как остановить? – выдохнул Алексей. Его рациональная башня рухнула. Остался только животный ужас.

– Заключить обратно. Переписать Печать, восстановив целостность. Но для этого нужен ключ. Ключ, который не в коде. Ключ – в памяти. В памяти места, откуда эта… Сущность была извлечена моими предками и первыми создателями «Кванта» много лет назад. В памяти земли. И в памяти твоей крови, Алексей.

– Моей крови? Что ты несете?

– Твоя бабушка, по материнской линии. Она из-под Казани, да? Деревня Старый Ключ?

Алексей кивнул, ошеломленный. Как он может это знать?

– Там, в тех землях, в старые времена, находили… места силы. Или, скорее, места слабости. Прорехи. Мои предки, старые знахари, умели с ними работать. Часть знаний ушла с твоей бабушкой, когда она выходила замуж за русского и уехала. Другая часть – осталась со мной. Нам нужно соединить их. Тебе нужно поехать туда. Узнать, как завершить обряд. Узнать, чем можно запереть эту дверь. Потому что код, который мы здесь напишем, будет лишь замком. А ключ… ключ должен быть выкован там.

– Я не могу просто взять и уехать! У меня… – он хотел сказать «брат, долги», но запнулся.

– У тебя есть ровно столько времени, сколько продержится эта шкатулка и мое умение ее сдерживать, – жестко сказал Ибрагимов. – День. Может, два. Потом оно прорвется. И первым делом заберет того, кто его потревожил – тебя. А за тобой потянется цепочка. Я видел, как это бывает. Это как чума. Только чума разума и реальности.

Внезапно в кабинете погас свет. Замигал экран компьютера на столе. Из динамиков послышался резкий, пронзительный писк – звук, которого не должно быть у этой модели. И тогда Алексей увидел его снова.

На стене за Ибрагимовым, в свете умирающего монитора, заплясала тень. Не его тень и не тень старика. Она была огромной, бесформенной, и в ней двигались, как в кипящей смоле, те самые искаженные, вытянутые контуры. А из щелей деревянной шкатулки на полке повалил тонкий, едкий дымок. И запах… запах был как в метро после сварки рельсов, смешанный с запахом мокрой, гниющей земли.

Ибрагимов резко повернулся, выхватил из-под ворота рубашки небольшой амулет – что-то вроде серебряного знака с запутанным узором. Он прошептал несколько гортанных слов и ткнул амулетом в сторону тени.

Тень дернулась, съежилась и исчезла. Свет зажегся. Писк прекратился. Из шкатулки перестал валить дым.

Старик тяжело дышал, опираясь на стол.

– Видишь? Оно уже здесь. В стенах. В проводах. В данных. Беги, Алексей. Беги не от долгов или правосудия. Беги от пустоты, которая хочет тебя съесть. И найди способ заткнуть эту дыру. Или умри, зная, что забрал с собой в могилу всех, кого любил.

Алексей стоял, глядя на черное пятно на стене, где была тень. Оно бледнело, но все еще было видно. Как ожог.

Его мир, стройный и понятный, рассыпался в прах. Оставались только древний ужас, холодный код в деревянной коробке и путь в забытую деревню, к бабушке, с которой он не говорил лет десять. Путь назад был отрезан. Впереди – только тьма, которую нужно было обуздать, прежде чем она обопрется на его плечи и заглянет в глаза.

Он кивнул. Всего один раз. Потом развернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь.

Он должен был ехать. Прямо сейчас.

Глава 3

Глава 3. Нулевой пациент

Дорога от офиса до своей квартиры в «Фили-Граде» превратилась для Алексея в путешествие по краю сдвигающейся реальности.

Выйдя из башни «Федерация», он вдохнул морозный воздух, надеясь, что он прочистит голову. Но воздух был странным – тяжелым, приторным, с металлическим привкусом, будто кто-то развесил над Москвой невидимые листы ржавого железа. Небо, обычно залитое световым загрязнением, было неестественно черным, бездонным. И в этой черноте, прямо над силуэтом Москва-Сити, висело пятно. Не облако, не дым. Оно было не темнее и не светлее неба – оно было отсутствием. Как если бы кто-то взял ластик и стер кусок звездного полотна, оставив после себя абсолютную, лишенную смысла пустоту. Мертвая зона. О нем говорили в новостях как о редком атмосферном явлении. Теперь Алексей знал, что это ложь.

Он поймал такси. Водитель, чеченец с усталым лицом, весь путь молча смотрел вперед, лишь изредка поглядывая в зеркало заднего вида не на дорогу, а прямо на Алексея. Когда они подъехали к дому, водитель не выключил счетчик, а обернулся.

– Брат, – сказал он тихо, с сильным акцентом. – Ты не везешь с собой чего? Такого… тяжелого?

– Что? – Алексей похолодел.

– Не знаю. Как будто в машине не мы с тобой. Как будто кто-то третий на заднем сиденье сидит. Давление такое. В ушах звенит. И холодно.

Алексей судорожно расплатился наличными, выскочил из машины. Он обернулся, когда такси уезжало. В заднем стекле, в затемненном стекле, на мгновение показалось отражение – не его, а чье-то сгорбленное, неясное. Но машина скрылась за поворотом, и осталась только пустая ночная улица, давящая тишина и этот черный провал в небе, который, как ему показалось, стал чуть шире.

Квартира встретила его тем же запахом гари от тостера, который уже успел въеться в обивку мебели, в шторы. Он включил свет – люстра мигнула раз, другой, прежде чем зажечься на полную. В телевизоре, выключенном наглухо, что-то щелкнуло, и по черному экрану пробежала быстро гаснущая горизонтальная полоса, как при сбросе электроэнергии.

«Оно уже здесь. В стенах. В проводах». Слова Ибрагимова звенели в голове.

Лекс подошел к окну, задернул шторы, отсекая вид на эту черную дыру в небе. Он должен был собраться. Думать. Алгоритм. Даже если враг – иррациональное, действовать нужно рационально.

Задача: Доставить себя и информацию (ключ?) в точку назначения (дер. Старый Ключ) для восстановления «Печати».

Ограничения: Время (1-2 суток). Ресурсы (личные сбережения ~200 тыс. руб., наличные). Угрозы: 1) Преследование со стороны фонда/следствия. 2) Преследование со стороны «Сущности» (аномалии, угроза жизни). 3) Кредиторы брата.

Действия:

1. Сбор информации. Бабушка (Евдокия Петровна). Нужно позвонить, подготовить почву. Сказать… что? Правду? Сойдет за бред сумасшедшего.

2. Маршрут. Машины нет. Поезд/автобус до Казани, затем местный транспорт. Оставляет цифровой след. Нужно дробить путь, использовать наличные.

3. Обеспечение безопасности. Отключить все личные гаджеты, оставить их здесь, создать алиби цифрового присутствия? Сложно и долго. Проще взять «чистый» кнопочный телефон для связи.

4. Уничтожение улик здесь. Но как уничтожить то, что уже «знает его паттерн»?

Он сел за ноутбук, избегая взгляда на место, где лежал накопитель. Открыл браузер, начал искать билеты. И тут началось.

Сначала просто тормозил интерфейс сайта РЖД. Курсор зависал, изображения грузились кусками. Потом на экране стали появляться артефакты – маленькие, похожие на пиксельных насекомых, они бежали по краям окна. Алексей щелкнул по вкладке – она не закрылась. Вместо этого браузер выдал ошибку: «NULL POINTER EXCEPTION. OBJECT REFERENCE NOT SET TO AN INSTANCE OF AN OBJECT». Стандартная ошибка программиста. Но текст ошибки был не черным на белом, а инвертированным – белым по кроваво-красному. И в углу диалогового окна, в самом низу, где обычно была кнопка «OK», стоял другой символ: ɸ. Фи, буква греческого алфавиты, означающая в математике золотое сечение, а в физике – потенциал. Здесь она выглядела как глаз в треугольнике.

Он попытался закрыть окно мышью – не вышло. Нажал Alt+F4 – браузер закрылся. Но когда он снова его открыл, домашняя страница была искажена. Все изображения – реклама, баннеры – превратились в негативы, а текст на главной странице Яндекс-новостей изменился. Заголовки гласили: «В Москве зафиксирован нулевой рост ВВП», «Врачи констатировали нулевой пульс у пациента в Боткинской», «Астрономы обнаружили нулевую зону в спектре излучения звезды». Слово «ноль», «нулевой» встречалось в каждом втором заголовке, и было выделено жирным, пульсирующим шрифтом.

Алексей резко захлопнул ноутбук. Дышал тяжело, рвано. Это была атака. Не хакерская. Это была атака самой реальности на интерфейсы, через которые он с ней взаимодействовал. Информационный вирус, пожирающий смысл и оставляющий на его месте ноль.

Он достал свой смартфон, собираясь позвонить бабушке. Экран был в паутине трещин – он не ронял его. Трещины были мелкими, сложными, и если прищуриться, они складывались в тот же узор, что и на амулете Ибрагимова, только перевернутый, обратный. Телефон не включался. Полный разряд, хотя час назад был почти полный заряд.

И тогда он понял: он в ловушке. Ловушке без стен. Его собственные технологии, его проводники в мире, превращались в агентов хаоса. Он должен был уйти в оффлайн. Полностью.

В квартире стоял старый, пылящийся на антресоли кнопочный телефон «Nokia», купленный когда-то для походов. Алексей нашел его, встряхнул, вставил старую SIM-карту-симку. Заряда хватало. Он с трудом вспомнил номер бабушки – она не любила мобильники, но старый проводной аппарат у нее был.

Трубку взяли на пятый гудок.

– Алло? – голос был старческим, сухим, но твердым. Как скрип сухого дерева.

– Бабушка, это я. Алексей.

На том конце пауза. Затяжная.

– Лекс… Долго ждала твоего звонка. Но не такого. У тебя в голосе смерть сидит. Что натворил?

Он обомлел. Как она?..

– Бабушка, мне нужно приехать. Срочно. Сегодня-завтра. Это очень важно.

– Чувствую, что важно. Чувствую, что ты что-то открыл, что закрытым лежало. Или… разбил. – Она снова помолчала. В трубке послышался треск, будто плохая связь, но в нем прослушивались шепотки. – Приезжай. Только не машиной своей. И телефон этот, сотовый, выкинь, как переступишь порог мой. И смотри в дороге… Не смотри на тени, которые длиннее, чем должны быть. Не слушай шепот из розеток. И если зеркало покажет тебе не тебя – бей его, не раздумывай.

Ледяная струя пробежала по позвоночнику. Она знала. Знала без слов.

– Хорошо, бабушка.

– И еще, Лексенька… – ее голос дрогнул. – Ты не один такой был. В нашей роду, по моей линии, были такие… чувствительные. К этой скверне. Одного такого, прадеда твоего Степана, она и забрала. В один день исчез, и нашли только одежду, пустую, и в кармане – горсть мерзлой земли, которая не таяла. Ты походишь на него. Будь осторожней.

Она положила трубку, не попрощавшись.

Алексей стоял, сжимая в руке потрепанную «Нокию». Теперь у него не было сомнений. Это было реально. Настолько реально, что от этого пахло могильной землей и стариной.

Он собрал рюкзак. Минимум одежды. Вся наличность из сейфа. Паспорт. Нож складной, фонарик, power bank (рискнул взять). Бросил взгляд на ноутбук, на смартфон. Они лежали на столе, мертвые, потрескавшиеся артефакты другого мира. Мира, который для него кончился.

На выходе он остановился перед зеркалом в прихожей. Освещение было тусклым. Его отражение выглядело изможденным, глаза ввалились. Он уже было повернулся к двери, когда краем глаза заметил движение. В зеркале его отражение не повторило жест. Оно замерло и смотрело на него. И улыбалось. Уголки губ тянулись вверх неестественно, как на маске, обнажая не зубы, а что-то темное, пустое.

«…если зеркало покажет тебе не тебя – бей его, не раздумывай.»

Алексей, не отдавая себе отчета, сжал кулак и со всей силы ударил по зеркалу. Стекло треснуло звездой, порез на костяшках заполыхал болью. Когда он отдернул руку, в треснувшем зеркале было уже несколько отражений, все – его собственные, испуганные. Но в самом центре паутины трещин, там, где был центр удара, оставалось темное пятно. Не отражение. Дыра. И из нее, едва уловимо, тянуло холодом и тишиной.

Он выбежал из квартиры, не оглядываясь.

-–

Пока Алексей пробирался через ночную Москву к Казанскому вокзалу, стараясь не смотреть на длинные тени от фонарей и прислушиваясь к гулу города, который теперь казался враждебным, в Боткинской больнице происходило свое.

Капитан Анна Шилова, следователь экономической безопасности ГСУ СК РФ, смотрела на молодого человека, привязанного ремнями к койке в отделении реанимации. Кирилл Волков, 24 года, junior-системный администратор «Квант-Капитала». По документам – острый токсический гепатит и нефрит неясной этиологии. На деле – нечто, от чего у seasoned-го патологоанатома, вызванного для консультации, тряслись руки.

– Полный отказ за 12 часов, – сказала, подходя к ней, врач-реаниматолог, женщина с лицом, высеченным из гранита усталости. – Ни вирусов, ни бактерий, ни известных токсинов. Как будто… как будто его печень и почки просто решили перестать быть органами. Распались на клеточном уровне. И процесс продолжается.

– Что значит «продолжается»? – уточнила Шилова, не отрывая взгляда от Кирилла. Его лицо было землистым, под кожей шевелились какие-то темные пятна, похожие не на гематомы, а на тени.

– Посмотрите сами. На мониторах.

Шилова подошла. Данные ЭКГ показывали странную, почти идеальную синусоиду – такой не бывает у живого человека. Датчики насыщения крови кислородом показывали то 100%, то 0%, скачали без перехода. И температура тела… она медленно, но неуклонно падала. 35.5… 35.2… 34.9…

– Он умирает от… холода? – недоверчиво спросила Шилова.

– Он умирает от того, что законы биологии в радиусе метра от его койки перестают работать так, как должны, – прошептал патологоанатом, старый еврей с умными, испуганными глазами. – Я брал биопсию. Под микроскопом… клетки выглядят нормально. Но они мертвые. При этом не разлагаются. Они… нулевые. В них нет ни энергии, ни информации. Это как смотреть на идеальную фотографию клетки, а не на саму клетку.

Внезапно замигал главный монитор. На экране, поверх данных, полезли помехи, а затем проступили символы. Те самые. Смесь кода и рун. Они складывались в строку: «NEXUS. PATTERN_K_VOLKOV. ASSIMILATION: 87%. FINAL STAGE: NULLIFICATION».

– Что это?! – рявкнула Шилова на врачей.

– Первый раз такое, – бледнея, сказал IT-специалист больницы, подошедший к монитору. – Это не из нашей сети. Это как будто… сам сигнал с датчиков так преобразился. Так не бывает.

В этот момент Кирилл открыл глаза. Они были молочно-белыми, без зрачков. Его губы шевельнулись. Из них полился шепот, но не его голосом. Это был голос множества людей, наложенный на монотонный гул машины и шипение пустоты:

– Связь… установлена… Носитель… обнаружен… Сомов… Алексей… Петрович… Координаты… уточняются… Потребление… необходимо…

Шилова остолбенела. Она знала это имя. Оно всплыло в ее первом запросе в «Квант-Капитал» сегодня утром, когда она начала негласную проверку в связи с анонимным сигналом о возможной краже интеллектуальной собственности. Алексей Сомов, ведущий разработчик. Доступ к ядру.

– Что он говорит? – прошептала она.

– Печать… сломана… Дверь… открыта… Вернуть… нельзя… Можно… только… накормить… Или… заменить… – шепот стал громче. Медсестра в углу тихо вскрикнула и перекрестилась. – Сомов… ключ… и… замок… Мы… идем…

Голос оборвался. Кирилл вздрогнул всем телом, выгнулся в дугу, и из его открытого рта вырвался не крик, а тихий, протяжный шипящий звук, как выходящий воздух из проколотого баллона. Мониторы завизжали. Синусоида ЭКГ превратилась в прямую линию. Показатели температуры упали до 25 градусов и замерли. Потом и сами мониторы один за другим погасли, выбросив перед выключением диалоговое окно: «FATAL ERROR: NULL».

В палате стало тихо. Только слышно было частое дыхание врачей и тихий плач медсестры.

Шилова медленно выдохнула. Она достала телефон, вышла в коридор. Ей ответил ее помощник, молодой лейтенант Егоров.

– Анна Витальевна, только что пришло из ФСО. Зафиксированы аномальные электромагнитные помехи в радиусе километра от «Федерации». Помехи носят неслучайный характер, похожи на… на попытку передачи данных. Но модуляция не соответствует ни одному известному стандарту.

– Где сейчас Сомов?

– Пока не знаем. Его смартфон последний раз входил в сеть два часа назад возле его дома, потом отключился. Данные с камер по его адресу запрашиваем.

– Найдем его. И найдем быстро. И, Егоров…

– Да?

– Запросите все, что можно, по деревне Старый Ключ, что под Казанью. И разыщите ближайших родственников Сомова по материнской линии. Особенно пожилых. У меня стойкое ощущение, что он туда и держит путь. И что это не просто бегство.

– Понял. А как с «Квант-Капиталом»? Ибрагимов?

– Ибрагимов… – Шилова вспомнила сухое, скорбное лицо старика на утреннем допросе, который был больше похож на исповедь. Он говорил о «несанкционированном эксперименте», о «сбое в системе управления рисками», но его глаза кричали о древнем, паническом ужасе. – Ибрагимов знает больше, чем говорит. Но он не преступник. Он… страж. Или могильщик. Пока не трогаем его. Все внимание на Сомова. И, Егор, – ее голос стал жестким, – готовь протоколы по статье 283 УК РФ «Разглашение государственной тайны» и 272 «Неправомерный доступ к компьютерной информации». Но держи в уме, что мы, возможно, имеем дело с чем-то, чего нет в Уголовном кодексе. С чем-то, что ест коды и людей с одинаковым аппетитом.

Она положила трубку, облокотившись о холодный подоконник больничного коридора. За окном, над Москвой, висела та самая черная дыра. Анна, человек науки и фактов, всегда верившая лишь в то, что можно пощупать или доказать, смотрела на нее и чувствовала ледяную пустоту в груди. Пустоту, которая медленно заполнялась неприятным, неоспоримым знанием: правила игры изменились. И враг был неизвестен.

-–

Алексей купил билет на ближайшую «Ласточку» до Казани, отправлявшуюся в 05:30 утра. До отправления оставалось три часа. Он забился в самый дальний угол почти пустого зала ожидания Казанского вокзала, стараясь быть незаметным. Вокзал, несмотря на ночь, жил своей шумной, грязноватой жизнью: спали бомжи, сновали нервные пассажиры, уборщицы лениво водили швабрами. Здесь, в этой человеческой суете, аномалии, казалось, отступили. Техника работала: табло мигало расписанием, камеры наблюдения поворачивались, громкоговоритель хрипел объявления. Здесь был шум, жизнь, беспорядок – антитеза той стерильной, цифровой пустоте, что преследовала его.

Он задремал, сидя на пластиковом кресле, уставший до потери пульса. И ему приснилось.

Он стоял в бесконечном, пустом пространстве, похожем на серверную, но стены были из темного, потрескавшегося стекла. Перед ним висел гигантский экран, на котором бежал код «Сердца Аргуса». Но буквы и цифры были живыми – они извивались, как черви, падали с экрана и расползались по полу, оставляя за собой липкие, мерцающие следы. А в центре экрана была дыра. Та же, что и в небе, и в зеркале. Из нее тянулась тонкая, черная нить, и она была привязана к его груди, чуть левее сердца. Он потянулся, чтобы оборвать ее, но нить оказалась холодной, как жидкий азот, и прочной, как сталь. И тогда из дыры на него посмотрели. Не глазами. Взглядом. Взглядом абсолютного, безразличного голода. Взглядом нуля, который хочет стать всем. И он понял, что его не просто преследуют. Его переваривают. Он – пища. Информационный паттерн, который будет разобран на атомы, проанализирован и усвоен, чтобы Сущность поняла, как лучше пожирать следующих.

Он проснулся от резкого толчка в плечо.

– Молодой человек, все в порядке?

Над ним склонилась пожилая женщина в форме уборщицы, с лицом, испещренным морщинами. В ее глазах было беспокойство.

– Вы… кричали. Во сне. – сказала она.

– Простите, – прохрипел он, вытирая холодный пот со лба.

– Ничего, бывает. – Она присела рядом на свободное кресло, достала из кармана платок, свернутый в трубочку. – У вас вид… как у моего сына перед тем, как он на войну уезжал. Как будто вы уже не здесь. Душа-то от тела отрывается, когда смерть рядом ходит.

Алексей посмотрел на нее. Она говорила просто, без пафоса, как о погоде.

– Вы… верите в это? Что душа может оторваться?

– А как же. Не всегда она назад возвращается. Иногда ее что-то перехватывает. По дороге. – Она посмотрела куда-то поверх его головы, в пространство. – У вас за спиной тень нехорошая. Длинная-длинная, и не от нашего света. Вы от чего-то бежите?

– Да, – честно ответил он.

– Бегите. Только помните: от самого себя не убежишь. И от того, что к душе привязалось, – тоже. Нужно не бежать, а обернуться и посмотреть в лицо. Или отрезать. – Она вдруг резко встала. – Мое дело сказать. Ваше – решать. Счастливо оставаться.

Она ушла, оставив его в ошеломлении. Он обернулся, посмотрел на стену за своим креслом. Его тень от тусклого вокзального света лежала на полу. И она действительно была слишком длинной. Она тянулась через весь проход, до самой стены, и на конце ее, у стены, тень головы была нечеткой, размытой, будто там было не лицо, а воронка.

Объявили посадку на его поезд. Алексей схватил рюкзак и почти побежал к выходу на перрон. Он не оборачивался больше. Он просто бежал, следуя алгоритму: сесть в поезд, доехать, найти бабушку, найти ключ, исправить ошибку.

Но когда он садился в вагон, в кармане его куртки запищал тот самый кнопочный телефон. Не звонок. Один короткий, высокий писк, как уведомление. Он вытащил его. На черно-белом экране горело одно слово, набранное заглавными буквами, без номера отправителя:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ.

А за окном, на темном небе, черное пятно над Москвой медленно повернулось, как зрачок, следя за удаляющимся поездом.

«Ласточка» была стерильным коконом, несущимся сквозь предрассветную тьму. Алексей занял место у окна, наглухо задернул шторку, пытаясь отсечь мир. Но отсечь внутренний мир было невозможно. Слова уборщицы, как занозы, сидели в мозгу: «От самого себя не убежишь. И от того, что к душе привязалось – тоже». Он смотрел на свои руки. Они все еще дрожали. Порез на костяшках от зеркала был неглубоким, но края раны были неестественно белыми, будто кожа вокруг онемела, и из нее ушел не только цвет, но и сама жизнь. Он прикоснулся к порезу – холодно. Как будто кусочек его тела уже стал «нулевым».

Сообщение «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» на экране кнопочного телефона не стиралось. При попытке удалить – меню зависало. Он вынул батарею, SIM-карту. Положил разобранный аппарат в карман. Мысль выбросить его в окно была сильна, но что-то удерживало – вдруг он понадобится для связи с бабушкой? Или это была уже магия привычки, зависимость от технологий, которую Сущность так ловко использовала?

Поезд тронулся. Москва, с ее черной дырой в небе, осталась позади. Алексей закрыл глаза, пытаясь уснуть, но каждый раз, когда он начинал проваливаться в забытье, его выдергивал резкий звук – скрежет тормозов (которых не было), детский плач (в вагоне детей не было), или навязчивое ощущение, что за шторкой, в темноте за окном, не мелькают огни, а смотрит на него что-то огромное и неподвижное.

Через пару часов, уже за пределами МКАД, он не выдержал и отдернул шторку. Было серое, дождливое утро. Поля, перелески, промзоны. Все как всегда. Но если приглядеться… Над дальним лесом, едва заметное, висело еще одно «пятно». Меньшее, но такое же абсолютно черное. Как будто болезнь расползалась.

– Красиво, да? – раздался голос слева.

Алексей вздрогнул. На соседнем месте, которое до этого было пустым, сидел мужчина. Он не помнил, чтобы тот садился. Мужчина был лет пятидесяти, с аккуратной седой бородкой, в дорогом, но немарком пальто. В руках он держал электронную книгу, но экран был темным. Его глаза были слишком внимательными, слишком спокойными.

– Что красиво? – хрипло спросил Алексей.

– Процесс. Распад. Информационная энтропия в действии, – мужчина кивнул в сторону окна. – Раньше для этого требовались века эрозии, пожары, войны. Сейчас все быстрее. Гораздо быстрее. Вы, технари, ускорили все, даже конец.

– Я не понимаю, о чем вы.

– О, понимаете. Вы же украли его. Или, как вам кажется, скопировали. – Мужчина улыбнулся. Улыбка была профессиональной, как у психотерапевта или следователя. – Я не из фонда. И не из полиции. Я… наблюдатель. Можно сказать, историк грядущего апокалипсиса.

Алексей почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он потянулся за рюкзаком, намереваясь просто встать и уйти в другой вагон.

– Не стоит, Алексей Петрович. Во-первых, другие вагоны переполнены. Во-вторых, я здесь, потому что вы притягиваете внимание. Не только мое. Вы сейчас – самый интересный человек на этой линии. Живой фонарь в ночи. На вас смотрят.

– Кто вы? – прошипел Алексей, опуская руку.

– Меня зовут Арсений. Я представляю небольшую… организацию. Мы изучаем пограничные явления. Точки соприкосновения древних архетипов и современных технологий. Ваш «Квант-Капитал» давно был в поле нашего зрения. Алгоритм, приносящий сверхприбыль? В средневековье сказали бы – договор с дьяволом. В наше время говорят – искусственный интеллект. Истина, как всегда, посередине. Или, скорее, глубже.

– Вы тоже верите в эту чертовщину?

– Вера – это для религий. У нас есть факты. – Арсений достал планшет, провел по экрану и показал ему. На экране были старые фотографии, сканы документов. – 1978 год. Закрытый НИИ в Казани. Группа математиков и лингвистов под руководством Марата Ибрагимова-старшего, отца вашего риск-менеджера, работает над проектом «Сайгак». Задача – создание системы прогнозирования на основе анализа… «низкочастотных полей сознания». Бред? Но они что-то нашли. В 1982 году – первый испытательный запуск на ЭВМ «Минск-32». Через три дня вся команда, кроме Ибрагимова-старшего, впадает в кататонический ступор. У них фиксируется нулевая электрическая активность мозга. Они живы, но пусты. Как ваши файлы .null.