Неуслышанная исповедь

Макс Кларк

Неуслышанная исповедь

Посвящается тем, кто однажды осмелился назвать своё страдание смыслом –

и тем самым лишился последнего утешения.

Тем, кто верил, что жизнь –

это лестница, и каждый шаг приближает нас к свету,

но наверху нашёл только зеркало, в котором уже не узнал себя.

И, наконец, тем, чья исповедь

была произнесена достаточно искренне,

чтобы остаться неуслышанной.

Глава I

За окном я увидел первый снег. Была уже поздняя осень и это событие, явно предвещавшее начало холодов, меня, в общем-то, не особо интересовало. Думаю, я вырос из той поры, когда снег воспринимается, как что-то уникальное, чудесное и праздничное.

Я собирался на работу, пил кофе из своей старой кружки, на дне которой видел темно-коричневое пятно, напоминающее обо всех днях, начало которых я проводил ровно тем же образом. Идея отмыть кружку приходила так же внезапно, как и снова гасла. Признаться честно, смысла как такового в этом не видел. Отмою – так ведь вскоре снова будет грязной. В окне увидел детей, ловящих снежинок своим смеющимся ртом и их матерей, которые одергивали их, отвлекая от этого, опасаясь, что драгоценное чадо заболеет. Пора выходить.

Бухгалтерское дело утомляет. Цифры, отчеты, дебит с кредитом – все это наводило на меня тоску, однако, иных путей для заработка я не знал. А ведь когда-то в детстве мечтал стать известным художником. До чего же абсурдны и наивны бывают искренние детские мысли. Сейчас, думаю, уже умер бы с голоду. Может и хорошо, что я забросил это дело в подростковом возрасте. До сих пор помню этот звук – сухой хруст ватмана. Его выхватили из моих рук, бросили на пол и растоптали ногами. Как же жестоки бывают дети.

По определенному маршруту, ровно, как и 6 лет до этого, мое жалкое тело добиралось до работы. Казалось бы, я проснулся только около часа назад, но уже чувствовал усталость, давившую на плечи, будто день длился вечность. Моим пунктом назначения было явно видавшее лучшие времена зданьице небольшой конторки, в которой и находится мое рабочее место.

Обычно в моей голове не было толком ничего. Но сегодня ровно 2 года с того момента, как мамы не стало. Об этом мне напоминали медленно кружащие снежинки. В тот день, когда она умерла, тоже шел первый в году снег. Мысль об этом не выходил из моей головы на протяжении всего маршрута. Мама погибла от рака поджелудочной железы, врачи ничего не смогли сделать. Слишком поздно спохватились: болезнь обнаружили уже на поздней стадии, до этого они лишь разводили руками. Отца в своей жизни я ни разу не видел. Да и вероятно он уже давным-давно подох из-за своего алкоголизма, о котором говорила мама. Для чего люди пьют? Неужели это может приносить хоть какое-то удовольствие? Пьяницы становятся хуже животных: эти вонючие, не контролирующие себя биомассы мне всегда были противны. Помню, единственный раз, когда я притронулся к алкоголю, был на школьном выпускном. Тогда я сделал один единственный глоток, которого мне хватило навсегда. Мой рот словно жег внезапно загоревшийся на языке костер, а вкус был настолько отвратителен, что я сразу выплюнул все на пол, после чего ушел домой. Не собираюсь находиться ни минуты в компании, считающей выпивку почетным делом. Если подумать, друзей у меня тоже не осталось. После учебы все разъехались, кто, куда и мы потеряли связь. Теперь, уже в более взрослом возрасте, заводить новые знакомства мне казалось невыполнимой задачей. В детстве оно все шло как-то по-особенному. Казалось, друзья появлялись сами собой. Как оказалось, также внезапно они и исчезают. Хотя возможно собеседник мне не очень-то и нужен. Рассказывать все равно было нечего. Да и не хотелось толком ни с кем говорить. А ведь мне 29 лет. Страшно понимать, что все твое прошлое перечеркнуто, а ты так ничего и не добился в этой жизни. Становится жаль напрасно прожитых лет. От осознания этого, приходившего уже неоднократно, постоянно начинала болеть голова. На виски давило так, будто мой череп вскоре лопнет.

Вот, наконец, и она – двухэтажная лачужка со старыми деревянными окнами, желтыми потрескавшимися стенами с проступавшими кое-где кирпичами. Я остановился перед входом. Осознавая всю убогость этого места, был уже утомлен очередным рабочим днем. Удручающим и в высшей степени бессмысленным, то есть в точности похожим на все предыдущие.

Глава II

Переступил порог офиса. Воздух здесь был всегда одним и тем же: запах пыли, подогретый радиаторами, с едва уловимыми нотами дешевого кофе и старых бумаг. Мои коллеги уже сидели на своих местах. Мы обменялись кивками – тем самым, отточенным годами жестом, который заменял «доброе утро» и для меня означал «я вижу тебя, пропадшая душа, не волнуйся, не только ты потеряешь время впустую, мы сделаем это вместе».

Я сел за свой стол. Компьютер загудел, заставляя старый системный блок содрогаться от усилия. На мониторе серый интерфейс, знакомый до тошноты. Первая папка – «Авансовые отчеты». Начал вбивать цифры. Шесть тысяч триста двадцать рублей на бензин. Три тысячи на канцелярию. Пятьсот на обед для курьера. Каждая цифра требовала проверки, сверки с кассовым ордером, приложения чека. Чек из заправки был смят, и его приходилось разглаживать о край стола. Вбивал даты, номера, суммы. Клавиши под пальцами издавали один и тот же глухой и утомляющий пластмассовый щелчок.

Затем нужно было провести акты выполненных работ за октябрь. Двадцать семь идентичных актов, с разными датами и чуть отличающимися суммами. Открыл первый. Вбил номер, дату, сумму, выделил НДС. Сохранил. Открыл следующий. Номер, дата, сумма, НДС. Сохранил. Мышка плавно скользила по коврику, курсор тыкался в одни и те же иконки. Я чувствовал, как мой взгляд стекленеет, сливаясь с мерцанием монитора. Цифры переставали нести смысл, они были просто значками, которые нужно переместить из одной таблицы в другую. К обеду буквы в таблицах начали расплываться, превращаясь в назойливых черных муравьев. Я потер переносицу, чувствуя, как под кожей пульсирует тупая, монотонная боль. Спина затекла так, что казалось, мой позвоночник постепенно превращается в офисную арматуру.

В дверях возник Филипп, мой начальник. Я поднял взгляд от монитора и снова подумал, как только этот человечек невысокого роста, с небрежной щетиной и начинающей лысеть головой, умудрялся выглядеть настолько ужасно изо дня в день. Опухшее лицо, красные глаза, мятая, выцветшая рубашка, брюки, короткие и заметно грязные у щиколоток. Он зашел ко мне, чтобы сказать, что завтра к десяти часам нужны отчеты по НДС. Я и так это знал. Отчеты по НДС всегда были к десятому числу. Но он говорил это каждый месяц, с одинаковым выражением легкой озабоченности на лице. Иногда в своей надменности он казался совсем карикатурным. В его пустой голове он был всегда и во всем прав, а каждый из нас, по его мнению, становился никчемным, беспрекословно подчиняющимся, жалким рабом, заходя в офис. Возможно, в последнем он был действительно прав. Весь коллектив его ни капли не уважал. Все знали, что он стал директором только потому, что его устроила на этот пост мать. Этот слабак всегда боялся брать на себя ответственность. Своей головой сделать он ничего не мог, за него всегда делала всю работу помощница. И почему только высокие посты занимают слабые низшие люди? Решил молча кивнуть ему в знак согласия. Ненавижу спорить, это утомляет. Вряд-ли хоть в каком-то споре можно прийти к общему, каждый остается при своем.

Так и закончился рабочий день. Я стал закрывать программы. Затем – выключение компьютера. Гул системного блока стих, монитор погас, показав на секунду мое бледное, усталое отражение на черном стекле.

Выйдя на улицу, машинально повернул к дому. Воздух был холодным и влажным, в лицо мне билась легкая морось, от утренних снежинок не осталось и следа. Я не смотрел по сторонам, пока резкий визг тормозов не заставил меня вздрогнуть. Через дорогу шла девушка, уткнувшись в свой телефон, не видя, что на светофоре горит красный сигнал, обозначающий, что за свою жизнь стоило бы поволноваться. Но она продолжала идти, не замечая этого, также, не замечая и машину, уже несущуюся в ее сторону. Вокруг было еще много людей, однако улица казалась пустой. Каждый проходил мимо, замечая, что происходит, и явно догадываясь, к чему это приведет. Тогда я, сам того не осознавая, подбежал, ухватил ее, и отвел на тротуар. Незнакомка, до ужаса перепугавшись, смотрела на меня глазами полными слез.

– Спасибо, – выдохнула она, прижимая телефон к груди. Лицо ее было бледным. – Я… я не посмотрела.

Девушка отряхнула пальто, снова взглянула на меня, и теперь в ее взгляде проскользнуло смущение и любопытство.

– Знаете, а ведь если бы не Вы, то меня бы уже не было. Меня Лиза зовут.

Я представился, а она, порывшись в своей сумочке и достав из нее помятый чек и ручку, написала свой номер. Сказала, что ей было бы приятно поговорить с человеком, спасшим ее жизнь.

Я стоял и смотрел этой внезапно появившейся в моей жизни фигуре вслед, сжимая в кармане теплый от ее рук комочек бумаги. Внутри у меня было странное, щемящее чувство. И воспоминание об изумрудных глазах, смотревших на меня как на настоящего человека. И о сиянии ее кудрявых волос в скупом свете ночного города.

Придя домой, я рухнул на диван. Включил телевизор – не чтобы что-то смотреть, нет, вовсе нет, просто чтобы заполнить тишину, ставшую для меня уже невыносимой. Оставаться наведение с самим собой было действительно страшно. Я переключал каналы один за другим: навязчиво веселые ведущие, бесконечные сериалы, новости о чьих-то чужих катастрофах. Свет от экрана мерцал в полутемной комнате, окрашивая стены в болезненно-синие тона.

Я понимал, что в этом нет ни капли смысла. Это был не отдых, а продолжение того же оцепенения, что и на работе. Но после дня, состоящего из цифр и унижений, у меня не оставалось сил ни на что, кроме этого. Единственным ритуалом, который я совершал каждый вечер, было позволять себе медленно и разлагаться, чувствуя, как время, подаренное мне самой судьбой, безвозвратно стекает в пустоту.

Снова звон будильника. Снова идет снег. Я знал, что к вечеру он опять растает. Сегодня, кажется, среда. Или она уже была вчера? Даже не заметил, как уже шел по улице в единственном отточенном годами направлении, которое я знал так хорошо – на работу. По дороге я нащупал смятый чек в кармане своего пальто и вспомнил о Ней. Я спас ее? Неужели и правда, я мог сохранить чью-то жизнь, будучи не в состоянии наладить свою? Неужели я спас чье-то будущее, когда у меня даже нет своего?

Переступил порог своей мерзкой конторы. Тот же спертый воздух – смесь пыли, дешевизны и немого отчаяния. Все те же недовольные лица. Сегодня – счет-фактуры. Двадцать три штуки. Вбиваю цифры. Дата, сумма, НДС. Сохранить. Следующий. Дата, сумма, НДС. Сохранить. Пальцы уже сами машинно нажимают клавиши. До самого вечера в ушах разносился монотонный щелкающий стук клавиатуры, приевшийся до тошноты.

Я вышел на улицу. Было уже темно. День прошел, не оставив в памяти ни одной четкой детали, только смутное, тянущее ощущение зря прожитых суток. Завтра все начнется сначала. И послезавтра. И через год. А нужно ли что-то менять? Говорят же ‒ можно жить лучше. Но что это значит? У меня есть крыша над головой, я не голодаю. Разве это – не та самая, правильная жизнь, к которой все будто бы стремятся? Так почему же внутри такая пустота, будто я уже давно умер? Разве я живу так плохо? Или я просто не живу?

Погруженный в свои мысли, я не заметил, как попал в лужу. Вот он – остаток от первого утреннего снега. Я замер, увидев свое отражение: мутное, расплывшееся, искаженное рябью под тусклым светом фонаря. Нет, я вовсе не живу. Мое существование нельзя назвать жизнью. Я – тень. Я – это пустое отражение в грязной луже. За мной нет ничего. Мой труд стал просто трудом Сизифа. Все было без цели. Без смысла.

Возможно ли в конце концов выбраться из этого порочного круга? Из той петли, когда границы между днями расплываются и я, придавленный этой безнадежностью, проживаю, будто один нескончаемый день, состоящий из одних и тех же действий.