Жизнь продолжается. Сто чудесных, утешительных, поучительных и необычайных историй

– Ну, спасибо тебе, друг, – смеясь до слез, благодарил моего мужа владыка, все еще конспиративно пробравшись к нему в купе, – выручил! Так сказать, осилил дорогу!

Подворье

Но и владыка свою дорогу во всех отношениях осилил – не только потому, что при нем его епархия поднялась и расцвела, но и потому, что он свой замысел о моем муже довел-таки до конца.

Приехал он как-то к нам после долгого перерыва, в середине девяностых – уже такой солидный, хоть что на него надень, хоть пиджак, хоть свитер, а все видно, что архиерей. И вот он говорит:

– Володенька, решайся. Или сейчас, или уже никогда. Хочешь ты быть иереем Божиим или нет? Считай, что я тебе это предлагаю.

Мой муж вспомнил, что когда-то он задавал вопрос схиархимандриту Григорию, старцу, думать ли ему о рукоположении в священники. А тот ему ответил: «Сам священства не ищи, но если предложат, не отказывайся». И твердо произнес:

– Хочу.

– Тогда поедем. Тут наша епархия получила разрешение открыть в Москве свое подворье. Вот мы его сейчас и будем искать среди еще не открытых храмов. А ты будешь в этом подворье священником. Я тебе и рекомендацию напишу, и патриарха буду о тебе просить.

И мы поехали искать подходящий храм для подворья. Но владыку все как-то не вполне устраивало – то церковка крошечная, то домик для причта мизерный, то дворик церковный мал. Так что отложили пока поиски до следующего владыкиного приезда, а он все моего мужа торопит:

– Собирай документы для рукоположения, пиши прошение, вот тебя моя рекомендация, а вот – рекомендация владыки З., он тебя еще по Лавре знает. «Аксиос» – так и сказал, как о тебе от меня услышал.

Уехал владыка наш к себе, но звонит едва ли не каждый день, спрашивает, как движется дело. И вот уже месяца через полтора моего мужа на епархиальный совет вызывают, посылают к епархиальному духовнику, вот-вот рукоположат во диакона.

– Владыка, – позвонил ему мой муж, – а храм-то для вашего подворья мы так и не нашли! Где же благословите меня служить?

– С храмом для подворья нашего еще успеется. А ты служи там, где тебя Господь поставит, – вот так владыка сказал.

И поставил Господь моего мужа служить диаконом в знаменитом мужском Сретенском монастыре, а через полгода, когда его рукоположили во иерея, – в храме святой мученицы Татианы. А вот открытия того самого Московского подворья владыкиной славной епархии, из-за которого тогда все это так стремительно и началось, и пошло, и завертелось, и свершилось, пришлось дожидаться почти два десятилетия.

Словно корабль донес моего мужа до твердого берега, а сам уплыл, растворившись вдали.

В колонии для малолеток

Наш друг владыка вел нас с мужем, который был уже священником, куда-то, мы и не спрашивали куда.

– Почему вы не спрашиваете, куда мы идем? – загадочно поглядел он на нас.

Мы приехали к нему неожиданно, просто ехали из Псково-Печерского монастыря в Москву и решили сделать крюк.

– А куда мы идем? – спросила я.

– Мы тут опекаем колонию для преступников-малолеток и уже построили прямо на их территории храм. Хочу вам все показать.

Действительно, мы приблизились к зоне, и нас встретил взвод охранников.

– Наша колония – для очень страшных преступников, – стал нам объяснять вертухай с полным ртом золотых зубов. – Тут только убийцы и насильники. Тяжелый такой контингент. А есть среди них такие, что и перевоспитать их невозможно. Сами посудите вот. – Он достал фотографию, на которой сидел страшный, обнаженный по пояс, весь в татуировках, оскалившийся во весь рот мужик, из маленьких глаз которого выглядывал ад. А на его плечо опиралась немолодая женщина с потасканным, испитым лицом и блудливой улыбкой. – У нас их сынок сидит за изнасилование и убийство. Допустим, мы тут ему объясним, что к чему, перевоспитаем, предположим, убедим начать новую жизнь, так ведь эти родители не дадут ему это сделать: «Ты чё, малой, скурвился? Ментам поганым продался?» Так ведь и зарежут, если что.

– Ну, проведите их, покажите, где они спят, где учатся, а я пока с начальником зоны улажу дела, – попросил владыка. – А тебя, отец Владимир, я очень прошу – скажи им небольшую проповедь.

Пока мы ходили по коридорам зоны и заглядывали в камеры в сопровождении двух охранников с автоматами, под окрики: «Руки за голову! Лицом к стене!», пока осматривали классы, где у малолеток проходят школьные годы, заключенных уже собрали в актовый зал, и, когда мы туда вошли, он был набит битком.

Повсюду – вдоль стен, возле рядов, между проходами – стояли автоматчики и взирали на этих таких маленьких, плюгавеньких, страшненьких детей. У многих уже проступила на лицах какая-то страшная печать – вырождения ли, проклятия… И все они, и низкорослые, и тощие дылды, с неровными бритыми головами, низколобые, с близко сдвинутыми к переносице глазками, испускали жуть.

– Ну вот, – сказал тот, с золотыми зубами. – А теперь мы послушаем, что скажет нам небесный отец.

И он сделал жест рукой в сторону моего мужа.

Отец Владимир встал перед ними во весь свой рост, в своей широкой греческой рясе и взялся рукой за наперсный крест.

– Вы знаете уже о Христе? Вы знаете, что Он – Бог, пришел на землю, чтобы всех спасти, всех ввести в Царство Небесное. А вот скажите, кто первый вошел в рай? – начал он с вопросов.

Они загудели.

– Начальник лагеря! – крикнул один.

– Вертухай! – крикнул второй.

– Кум вошел, ясное дело, кум! – крикнул третий.

– Знамо дело, прокурор! – уверенно и лениво пробасил четвертый.

– Николай Угодник, – потянул пятый, по-видимому, «продвинутый».

– А вот и нет, – сказал отец Владимир. – Не вертухай, не кум и тем более не начальник лагеря, и не прокурор. И даже не святитель Николай. Первым в рай вошел… разбойник, получивший «вышку».

Зал ахнул и загудел.

– Пургу гонишь, батя, да не может быть, начальник! – раздалось с мест.

– Разбойник! – повторил он. – Этот разбойник признал в Христе Бога, поверил и обратился к Нему. И Христос – только поэтому – сказал ему: «Сегодня же со Мною будешь в раю!»

Тут началось такое смятение, что конвоирам пришлось срочно усмирять зал. Но откровение, которое принес им священник, было так кардинально, что разом меняло и весь мир, и все, что в нем.

– Вот у вас, на зоне, какие тут есть самые страшные статьи, по которым вы сидите?

Они стали наперебой выкрикивать:

– 105, пункт д… 131-прим, пункт б… 132, пункт в… 162… 214…

– А я вам расскажу, какие у нас, в христианстве, есть статьи, за какие смертные грехи их дают…

Малолетки замерли, вслушиваясь в Божественный закон.

– Ну, как там? – спросил владыка, когда мы вышли, потрясенные, на белый свет.

…А ведь как просто, всего-то лишь: «Помяни мя, Господи, во Царствии Твоем!» – где бы то ни было, где угодно, в любой момент, всегда, везде… В буре, в воздухе, в бездне, на воде, на одре болезни, на канате, на лезвии, на кресте…

Объятье

Мой муж, ныне протоиерей, отмечающий тридцатилетие священнического служения, происходит из обширного священнического рода. Сама фамилия его – Вигилянский – имеет консисторское происхождение: такого рода благозвучными фамилиями награждали особо отличившихся в учении семинаристов, и они становились Благовещенскими, Вознесенскими, Богоявленскими, Преображенскими, Успенскими или Рождественскими. Вот и благочестивый предок моего мужа был поначалу просто Губин, а потом стал Вигилянским.

Всего существовало три ветви священников Вигилянских. Одна из них обнаружила себя в Санкт-Петербурге. Известно, что отец Борис Вигилянский был духовником возлюбленной Лермонтова Сушковой, и он-то и отговорил ее от преступного замысла бежать с сумасбродным поэтом, как тот ей предлагал.

Другая ветвь тянулась по Владимирской епархии. Недавно настоятель храма святой мученицы Татианы отец Максим Козлов, у которого под началом служит мой муж, показал ему фотографию своего то ли прадедушки, то ли прапрадедушки – протоиерея Козлова, около которого стоит и другой иерей Божий, по фамилии Вигилянский. И оказывается, оба они служили некогда в одном храме в Муроме. Причем Козлов был тогда настоятелем, а Вигилянский – вторым священником, как это и получилось поначалу в храме мученицы Татианы.

Третья же ветвь – самая мощная – располагалась по Волге. Там были и митрофорные протоиереи, и мощный протодиакон, голос которого, возглашающий просительную ектинью, удостоился записи на пластинку. И голос этот, и фотографии этих славных боголюбивых предков нам удалось услышать лишь краем уха и увидеть лишь краем глаза: вся эта роскошь хранилась у двоюродной сестры моего мужа, которая скоропостижно умерла, а имущество ее куда-то уплыло.

На отце моего мужа – Николае Дмитриевиче Вигилянском – этот славный род прервался, поскольку тот стал писателем и журналистом, потом сидел в лагере, вышел по бериевской амнистии, был поражен в правах, поселился в провинции, где чем только ни занимался – был даже учителем танцев…

Потом, уже после смерти Сталина, семья перебралась в Москву, единственный сын Николая Дмитриевича поступил в Литературный институт и стал литературным критиком и журналистом. Казалось, что священническая династия завершилась.

Но, видимо, благочестивые предки Вигилянские молились о продолжении своего рода, и Господь остановил свой выбор на моем муже. «Не вы Меня избрали, но Я вас избрал». И наша жизнь в какой-то момент вдруг резко изменила свое русло и бурно потекла туда, куда мы до того и не смели заглядывать.

И вот в конце концов 14 февраля 1995 года моего мужа рукоположили в диакона. Тут все было чудесно – и то, что хиротония была назначена на день святого мученика Трифона, которого мы очень почитали, и то, что она состоялась в храме Знамения Божией Матери, около метро «Рижская», который был «наш», куда мы много лет ходили с детьми, где знали все святыни, все иконы, всех священнослужителей, певчих и прихожан, и то, что эту хиротонию совершал сам Святейший Патриарх Алексий II.

Стоя на литургии, которая уже подходила к концу, я внезапно повернула голову, как это бывает, когда кто-то смотрит на вас сбоку и вы чувствуете этот взгляд. Я повернула голову – там был левый придел с чудотворной иконой Трифона-мученика, а далее, у окна, – распятие из Гефсиманского скита, Голгофа…

Я всегда молилась перед этим распятием, когда бывала в этом храме… Я ставила перед ним свечи. Я прикладывалась к распятому Христу, целовала скорбящих возле Него Матерь Божию и святого Иоанна Предтечу.

Но сейчас, на литургии, внезапно повернув туда голову, я вдруг увидела нечто новое, что поразило меня, нечто невероятное, невиданное мною доселе – на этот раз я увидела не прибитые ко кресту руки, не ладони с гвоздинными язвами, нет, я увидела только распахнутые навстречу мне объятья Христа, только ликующие, блаженные, призывающие объятья…

И ощущение это было так живо, словно воистину живой Господь наш протягивает ко мне милующие руки: «Приидите ко Мне…»

Господи, вот, мы пришли.

Через некоторое время я написала стихотворение.

Сердце – предатель. Сердце – всадник и странник.Сердце – охотник в засаде и зверь в загоне.Сердце – старый дьячок, бубнящий под нос помянник,И – чародей на троне!И ростовщик! Шулер! Рабовладелец!..И фарисей. И смертник. И смерд, бузящий в плацкарте.Ну а паче – отшельник, безмолвник и погорелец.И второгодник на самой последней парте!..Сквозь все его перебои и перестуки,Сквозь кожаные его мешочки и платьяТолько одно и поймешь: как ни раскинешь руки,Получается крест…И Распятый распахивает объятья!

Воля к жизни

Отец моего мужа – Николай Дмитриевич Вигилянский, на котором временно прервалась священническая династия, – был осужден в 1933 году на шесть лет лагерей. Ему вменялось распространение так называемого «Завещания Ленина», а на самом деле письма вождя к съезду ВКП(б) от декабря 1922 – января 1923 г. В нем содержалось предостережение о Сталине, который в своих руках, «сделавшись генсеком, сосредоточил необъятную власть», и о тов. Троцком, «чрезмерно хватающим самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела», что может привести «к расколу партии». Там же, напротив, говорилось о новых «выдающихся силах партии» – Бухарине и Пятакове.

Сам же Николай Дмитриевич был писателем и журналистом «Известий», соответственно, «бухаринцем».

За это он загремел в лагерь на Воркуту. Однако в 1939 году вышла бериевская амнистия тем осужденным, которые были приговорены на сроки менее восьми лет. В основном это были уголовники и лишь четыре процента «политических». Таким образом, Николай Дмитриевич попал под амнистию за полгода до конца своего лагерного срока.

Амнистия застала его в лагерной больнице, где он умирал от прободения язвы. Шла осень 1939 года, в Воркуте вовсю лютовали морозы, и амнистированным надо было либо дожидаться поздней весны, либо немедля идти несколько суток до железки по промерзлой тундре. Именно такой выбор встал перед Николаем Дмитриевичем: остаться еще на полгода в лагерной больнице и, если не умрет в лагере, выйти на свободу ближе к лету либо немедленно рвануть с группой амнистированных в слабой надежде на спасение.

Вот он и предпочел второе: лучше умереть на свободе, чем сгнить за полгода в воркутинских застенках. Амнистированные, готовые к суровому походу, наперебой отговаривали его: «Мы и так полумертвые и обессиленные, если что, мы тебя, доходягу, не потащим на себе, бросим там помирать. Учти».

Но он встал и пошел с ними… Наверное, молитвами своих благочестивых предков он наполнялся энергией выживания, упивался воздухом свободы и добрался до железной дороги. Приехав к родным в Москву, он тут же отправился к врачу, который обследовал его и заверил, что язва чудесным образом зарубцевалась.

Язва зарубцевалась и больше никогда до самой его кончины на восьмидесятом году жизни не беспокоила бывшего умирающего зэка.

Когда мой муж познакомил меня со своим отцом, я уже знала эту историю и была поражена свежим видом этого стройного человека, которого даже и нельзя было назвать стариком. Он принимал нас в своей квартирке, накрывал на стол и двигался с такой грациозной пластичностью, которая не давала забыть о том, что он был не только писателем, с живым пером, но и успел поработать учителем танцев.

«Ты еси Бог творяй чудеса!»

Чудесное исцеление

Незадолго до Нового года в семье близкого нам священника и его матушки родился шестой ребенок, четвертая дочка, да такая пригожая, чистенькая, красивая, что и глаз от этого младенчика не оторвать. Как положено, крестили ее на сороковой день и попросили совершить это таинство в храме святой мученицы Татианы отца Владимира, моего мужа.

На крестины в храме собралось много народа, и все с чистым сердцем и великой радостью, чувствуя себя добрыми феями из волшебной сказки, помолились о новокрещеной прекрасной девочке и пожелали ей особого Божьего благоволения.

После этого крещения еще несколько дней разливался в душе какой-то ясный и теплый свет. Как-то это все было «добро зело». Все мы за нее радовались, ведь она родилась в прекрасной семье, состоящей из трех поколений, и рядом с ней на родовом древе оказывались красавицы-сестры и веселый ясноглазый братец.

Вскоре на храмовом празднике святой мученицы Татианы, то есть примерно через месяц после крестин, встречаю я после литургии матушку с ее младшей дочкой. И она мне говорит – немного боязливо, осторожно и тихонько:

– А ведь с нами произошло чудо! Как только девочка родилась, у нее еще в роддоме взяли анализы крови и обнаружили… муковисцидоз. Это такое страшное, неизлечимое заболевание, обрекающее на раннюю смерть. И нет никакого верного лекарства, которое бы могло исцелить от него. Мы были в отчаянье, но решили перепроверить: а вдруг ошибка? Ведь девочка такая спокойная и на вид совсем здоровая. Но повторный анализ подтвердил диагноз. Хотели было и в третий раз сдавать кровь, но решили сделать это после того, как отец Владимир ее покрестит. Совсем не хотелось никому рассказывать о нашем горе.

И вот после крещения мы со страхом и трепетом сделали этот анализ еще раз и несколько дней пребывали в состоянии самого гнетущего ожидания, не находя себе места и робко уповая на милость Божью. А через неделю, а именно – вчера, нам пришел ответ, что никаких следов муковисцидоза не обнаружено! Нет, и все! Велико милосердие Господа нашего!

Глаза матушки сияли радостью и кротостью.

И мы просто молча обнялись с таким чувством, будто про себя пропели единым сердцем «Аллилуйя»!

Яд среднеазиатской гюрзы

За последнюю неделю мне рассказали о нескольких случаях сокращений по работе среди сотрудников СМИ и о возникающих в связи с этим проблемах… Кто-то заметил: «Будет, как в девяностые…»

И я вспомнила те времена, когда деньги обратились в ничто и мои друзья-приятели, из филологов и литераторов, в целях выживания то и дело загорались разными фантастическими коммерческими проектами, предлагая и мне поучаствовать в них. Кто-то подал идею отправиться в Среднюю Азию на поимку гюрзы с последующей добычей из нее яда, который, оказывается, очень целебный, и на Западе его просто «с руками оторвут», причем за огромные деньги.

Но друг мой, Геннадий Яковлевич Снегирев, классик детской литературы, сразу забраковал этот проект и взамен предложил мне вместе с ним распространять среди писателей знаменитую «шпанскую» мушку, которую, по его словам, хорошо знали еще воины Александра Македонского, потому что она водилась в Персии – как раз там, где заготавливали для армии великого полководца вяленое мясо.

– На шпанскую мушку очень большой спрос, – уверял меня Гена, – она – верное средство от импотенции и ночного недержания!

Но я только смеялась, представив себе на миг, как я буду обращаться к моим знакомым – прихожанам моего мужа или к солидным таким писателям с подобным предложением.

Обсуждались в те времена коммерческие проекты и с дружественными монахами, один из которых был келарем монастыря, в былые времена кормившего не только своих насельников и трудников, но и сотни паломников, а теперь буквально в одночасье, в результате резкого обвала рубля, обнищал до того, что и самим монахам стало нечего есть…

Еще была идея клюквы. В тех краях, где красуется эта прекрасная обитель, раскинулись богатейшие леса, в которых есть и грибы, и ягоды, и болота, усыпанные клюквой.

– Клюква хорошо хранится, до весны может долежать, шкурка унее толстая, не рвется и влагу хранит, – помню, деловито рассуждали мы. – А продавать ее можно через Эстонию, до границы с которой от монастыря километров пять, а там – прямиком в Финляндию!

Так мы сидели, вели духовные беседы, но и считали будущую монастырскую прибыль. Разговорами дело и окончилось. А году в 91-м я приехала в Печоры с детьми. И нас там накрыла очередная волна рублепада. За ночь мы обнищали дозела, и хорошо еще, что у нас были обратные билеты!

– Ну ладно, – сказала я детям, – будем искать выход, как нам тут продержаться несколько дней. Не в Москву же телеграфировать! Не у монахов же деньги просить! Не побираться же у монастырских ворот! Будем сами выкарабкиваться с помощью Божьей! Вот, посмотрим, что у нас есть.

А есть у нас колбаса! Целый батон сырокопченой колбасы, которая уж никак нам не годится в пищу, по причине начавшегося поста. Пойдем-ка на рынок и обменяем колбасу на картошку, подсолнечное масло и огурцы с капустой.

– Хорошо, – сказали мои дети, которым тогда было примерно шесть, двенадцать и тринадцать лет, – только мы в сторонке постоим, когда ты там будешь с ними меняться.

Сказано – сделано. Пошли мы по хрустящему снежку на рынок очень даже бодрой походкой, заходим, а рынок – пустой. Стоит дедок с редькой, бабка с двумя вялыми свеколками да тетка с мороженой картошкой. И ни подсолнечного масла нет, ни огурчиков соленых…

– Мила-ая! Да нам тут всем троим товара нашего не хватит, чтоб за такую-то колбасу с тобой расплатиться! Деликатес! Иди! Может, в палатке у тебя возьмут! – сказали они мне, когда я показала им колбасу.

Что делать? Пошли мы к коммерческой палатке, которая стояла возле монастыря, – я впереди, решительно, с колбасой на весу, а за мной детки мои в некотором отдалении: делают вид, что не очень-то со мной и знакомы, неловко им в продаже колбасы участвовать. А это-то как раз мне куражу придает, надо же мне, чтобы они поверили: из любой ситуации можно найти выход, если не унывать и пробовать разные пути.

Итак, подхожу я к палатке и весело, но и деловито спрашиваю:

– Вам колбаса не нужна?

– Колбаса? – заинтересовалась продавщица. – А она у вас с собой?

– Конечно, с собой! – обрадовалась я ее заинтересованности, метнула победный взгляд в сторону моих деточек, которые в нескольких метрах от меня усердно рассматривали витрину, и протянула было ей колбасную палку, да, видно, руки у меня замерзли, и она вдруг выскользнула из бумаги, упала в снег и покатилась с обледенелого пригорка на проезжую часть. Я метнулась за ней, схватила прямо перед носом затормозившей машины и сунула в окошко палатки.

– Хорошая колбаса, финская, – одобрительно кивнула продавщица. – И сколько вы за нее хотите?

Об этом яи не подумала.

– Сколько дадите, – как-то воровато буркнула я.

– А сколько у вас ящиков? – в свою очередь, поинтересовалась она, блеснув глазами.

– Ящиков? Нет, она у меня одна!

Интерес в ее глазах потух, она вздохнула и поджала губы:

– Мы только оптовый товар принимаем.

И побрели мы с детьми несолоно хлебавши. Я – чуть-чуть впереди, они – на полшага сзади, с самого начала не очень-то верившие в мою затею, в то, что у нас и так все получится – без денег. И тут я подумала: «А не помолиться ли мне?» Но тут же вспомнила слова моего духовника: «Обращаться к Богу с просьбой о житейских мелочах – то же самое, что просить у царя навоза». И все же мысль моя взлетала, касаясь полы святителя Николая, нет-нет да и подбрасывавшего иногда кошелечки.

И вдруг встретили мы по дороге соседку-эстонку. То да се. Деньги пропали. Холодная зима. Магазины пусты. Руки у меня замерзли. А в руках у меня колбаса, на которую она косится, глаз оторвать не может. Эх, подумала я, перехватив ее взгляд, отдам я ей эту колбасу, она не постится, пусть ест!

Ох, она обрадовалась! Говорит, приходите, баньку вам затоплю, щами угощу!

И пошли мы к ней в баньку, и поели щей, а на следующий день она нам еще и картошки принесла, и плюшек напекла, и варежки связала. Хорошая такая эстонка! Так что продержались мы все три дня безо всяких денег – до самого отъезда!

Впрочем, многие тогда в России это испытали на себе, много составлялось самых экзотических проектов, как заработать деньги. Моей доброй приятельнице Тане, которая жила в Италии, предлагали сбывать там за высокий процент смертельный и мгновенно действующий яд красной жабы. Причем такое предложение поступило ей от известного московского лирического поэта, знатока и любителя Боратынского, Тютчева и Ходасевича.

– Дело у тебя хорошо пойдет, – уверенно настаивал он, – там ведь в Италии богатые исторические традиции успешного использования яда – Борджиа, Медичи…

Он так наседал на нее, что она поневоле и согласилась, когда приехала ненадолго в Москву. Привез он ей пробирку с красноватым порошком, которую она легкомысленно засунула в кухонный шкаф, да там и оставила, не рискнув везти с собой через границу. А московскую квартиру сдала и уехала в Италию. Больше всего ее волновало то, что в этой сданной в аренду квартире поселились индусы, хотя знающие люди ее и предупреждали, чтобы именно индусов-то она и избегала.

Индусы, объясняли ей, особый народ: у них таракан является священным животным, которое нельзя истреблять. И поэтому индусы не только не борются с нашествием тараканов, но даже специально заводят своих, каких-то особенно больших и зловещих, которым и поклоняются, как тотему.

Поэтому Таня опасалась лишь того, как бы ее арендаторы не заполонили квартиру страшными насекомыми, а про красную жабу она и вовсе забыла. И тут звонит ей лирический поэт, высказывает свое «фэ» за ее коммерческую бездеятельность и требует обратно свою пробирку с ядом.

Приезжает она в Москву, приходит в свой дом, где ее встречает благополучная индусская семья со всеми чадами и домочадцами, удостоверяется в отсутствии тараканов и, весьма довольная этим, лезет в кухонный шкафчик. А пробирки-то там и нет!

– А где пробирка с красным порошком? – спрашивает она счастливую индусскую семью.

– Съели, – честно признаются они. – Мы ими, как приправой, макароны посыпали. Очень вкусно. Как называются эти специи?

– И… давно вы эти макароны с приправой ели? – спрашивает Таня, холодея от ужаса.

– Да уж недели две, как она закончилась! Но если надо, мы вам свои, индийские приправы можем дать! У нас тоже хорошие.