Письма под штукатуркой

Надежда Федорова

Письма под штукатуркой

Глава 1. Возвращение к истокам.

Поезд замедлил ход, словно не решаясь въехать в прошлое. Анастасия Орлова прижалась лбом к прохладному стеклу вагона, пытаясь разглядеть сквозь октябрьскую пелену дождя знакомые очертания. Десять лет. Десять лет она не была в Кожино, но теперь, когда за окном проплывали покосившиеся заборы, покрашенные когда-то в весёленький голубой цвет, а теперь выцветшие до блёклости неба, она поняла – ничего не изменилось. Время здесь текло иначе, как густой, тягучий мёд, застывая в закоулках узких улочек.

Станция представляла собой длинное жёлтое здание с облупившейся штукатуркой, похожее на усталого пса, свернувшегося у путей. Настя взяла свой чемодан – единственный, нелепо минималистичный для этого места, где привыкли перевозить вещи мешками и коробками, – и вышла на перрон. Влажный воздух пах мокрой листвой, дымом от печей и чем-то неуловимо родным – детством, может быть. Или просто забвением.

– Настька! Господи, да это же ты!

Голос прозвучал радостно и громко, нарушая сонную тишину платформы. Настя обернулась и увидела Марину. Подруга детства почти не изменилась: те же живые карие глаза, собранные в небрежный пучок тёмные волосы, из-под которого выбивались непослушные пряди, и широкая, искренняя улыбка. Только вокруг глаз легла сеточка мелких морщинок – не от возраста, Настя знала, а от привычки смеяться часто и заразительно. Марина была завернута в огромный вязаный кардиган цвета спелой вишни и размахивала рукой, будто Настя могла её не заметить.

– Мар, привет, – Настя попыталась ответить улыбкой, но губы будто одеревенели от долгой дороги и внутреннего напряжения.

Марина, не церемонясь, крепко обняла её, и Настя на мгновение утонула в знакомых запахах – кофе, ванили и чего-то древесного, уютного.

– Отпускай, задушишь, – хрипло рассмеялась Настя, но руки её невольно сжали тонкие плечи подруги.

– Ни за что! Десять лет, Насть! Десять! Я думала, ты окончательно стала московской штучкой и забыла дорогу, – отстранившись, Марина внимательно, почти профессионально оглядела её с ног до головы. – Выглядишь… серьёзно. И красиво, конечно. Но как-то… застеклённо.

«Застеклённо». Точное слово. Настя чувствовала себя именно так – будто её поместили под толстое стекло, через которое всё видно, но ни достучаться, ни почувствовать тепло уже невозможно. Её тёмно-серое пальто строгого кроя, аккуратный кашемировый шарф, лаконичные сапоги – всё кричало о другой жизни, о том московском ритме, где она научилась быть безупречной и неудобоваримой.

– Ну, я же не на курорт, – сказала Настя, подхватывая чемодан. – Работа.

– Ах, да, твой великий проект! – глаза Марины заблестели. – Дом Рощина! Весь город только об этом и говорит. Реставрация, культурный центр… Это же грандиозно для нашего захолустья! Пойдём, я тебя довезу. Машина там, на стоянке.

Они пошли по щербатому асфальту к старой, но ухоженной «Ладе». Дождь стих, превратившись в морось, застилавшую мир серой дымкой. Марина без умолку болтала, пересказывая городские новости, а Настя лишь кивала, глядя в окно. Вот улица Советская, где она бегала в школу. Вот сквер с покосившимся памятником Ленину, где они с Марой в четырнадцать лет выкурили первую сигарету. Вот аптека, в витрине которой до сих пор красовалась гипсовая голова, демонстрирующая строение уха. Застой. Или покой. Смотря с какой стороны посмотреть.

– …а Лидия Ивановна, наш мэр, просто в восторге от того, что нашлась столичная специалистка. Хотя, – Марина бросила на неё хитрый взгляд, – поговаривают, что ты не сама вызвалась. Что там, в Москве, что-то случилось?

Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Настя отлично слышала шепоток за своей спиной в офисе: «провал проекта», «не сошлась характерами с заказчиком», «слишком принципиальна». И куда более болезненный, личный провал, о котором не знал никто, даже Марина. Пётр Ковалёв. Его имя до сих пор отдавалось тихим звоном в висках, напоминанием о собственной наивности.

– Случилось то, что я устала реставрировать похабные новоделы под старину для нуворишей, – ответила Настя сухо, глядя на проплывающие за окном покосившиеся деревянные домики с резными наличниками. – А тут – настоящая работа. Подлинная история.

– Ну, истории тут хватает, – загадочно заметила Марина, сворачивая на мощеную булыжником улицу, которая вела к центру. – И не вся она на поверхности. Как штукатурка, знаешь ли. Снимешь один слой – а под ним другой. И не факт, что красивый.

Настя не ответила. Они подъехали к небольшому двухэтажному дому из темно-красного кирпича с вывеской «Под черёмухой». Из распахнутой двери пахло свежей выпечкой и зерновым кофе.

– Вот и мое царство, – с гордостью сказала Марина, выключая двигатель. – Жить будешь у меня, на втором этаже. Отдельная комнатушка, вид на сад. Устроит архитектора с большими запросами?

– Устроит, – Настя почувствовала, как впервые за долгие месяцы уголки её губ дрогнули в настоящей, невымученной улыбке. – Спасибо, Мар.

Комната оказалась маленькой, но удивительно светлой, с низким потолком и окном во фруктовый сад, где голые ветви яблонь и вишен застыли в ожидании зимы. Вещи Настя распаковывала нехотя, будто боялась пустить здесь корни. Положила на комод единственную личную вещь – старую фотографию в деревянной рамке, где она, лет девяти, сидит на плечах у отца на фоне ещё не разрушенной усадьбы Рощиных. Отец улыбался во весь рот. Тогда он ещё верил, что всё можно сохранить.

Спустившись вниз, в кофейню, она застала Марину за стойкой, где та с азартом взбивала молоко для капучино.

– Садись, сейчас будет фирменный «Возвращенческий» – с сиропом из тёрна и взбитыми сливками, – скомандовала Марина. – Рассказывай. Но по-честному.

Кофейня была пуста в этот предвечерний час. Только в углу дремал старик с газетой на коленях. Настя села за столик у окна, за которым начинал сгущаться сиреневый осенний сумрак.

– Что рассказывать, Мар? Всё как у всех. Работала день и ночь, строила карьеру. Думала, это важно.

– А оказалось?

– Оказалось, что можно идеально знать ГОСТы и СНИПы, выигрывать тендеры и делать безупречные проекты, но в один момент всё это становится бессмысленным, – Настя крутила в пальцах ложку, глядя, как та ловит отсвет медного абажура. – Когда понимаешь, что твою работу купили не для того, чтобы её воплотить, а для того, чтобы положить в стол и получить откат. Или чтобы изуродовать её «креативными» правками какого-нибудь олигарха-недоучки. Я устала быть высокооплачиваемым декоратором.

– И сбежала сюда, спасать нас от духовной нищеты, – усмехнулась Марина, ставя перед ней высокую кружку с ароматным паром.

– Не смейся. Для меня этот проект – последний шанс. Не на карьеру, – Настя сделала глоток, и терпкий, с горчинкой вкус напитка разлился теплом. – А на то, чтобы снова почувствовать, зачем я вообще этим занимаюсь. Чтобы что-то сохранить, а не имитировать.

Марина села напротив, и её лицо стало серьезным.

– Понимаешь, Насть, тут не всё так просто. Дом Рощина… он давно стоит. Полуразрушенный. Местные его и домом-призраком зовут. И не только из-за вида. Там история тёмная.

– В каком смысле?

– В прямом. После революции там чекисты располагались. Потом – детский дом, который сгорел при странных обстоятельствах в пятидесятых. Потом – склад, потом вообще ничего. Говорят, места там нехорошие. И последний частный владелец, ещё в девяностых, сбежал отсюда, сломя голову, что-то бормоча про «письма в стенах».

Настя почувствовала легкий холодок под лопатками, но тут же отогнала суеверия.

– Мифы и легенды. Старые дома всегда обрастают ими. Это даже хорошо – добавляет атмосферы будущему центру.

– Может быть, – Марина не стала спорить. – Но есть и более земные проблемы. Контракт на каменные работы и сложную реставрацию фасада выиграла местная мастерская. «Камень времени». Хозяин – Илья Савельев.

– И что в нем особенного?

– Савельевы – старинная семья в Кожино. Каменщики, резчики. Дед Ильин ещё эти самые наличники на доме Рощина резал, поговаривают. Но отец Ильи, Олег… с ним была какая-то тёмная история. Что-то связанное с растратами, кажется. Старик сейчас почти отшельником живёт, мрачный как туча. А Илья… Он сам – характер. Бывший военный, вернулся несколько лет назад, мастерскую открыл. Делает всё блестяще, руки золотые, но нрав… Говорят, упрямый как осёл и принципиальный до безобразия. Слово «компромисс» для него ругательное.

– Прекрасно, – Настя вздохнула. – Значит, будет с кем поспорить о методиках.

– А ещё есть инвестор, – продолжила Марина, понизив голос. – Не местный. Московский. Петр Ковалёв.

Имя ударило по воздуху, как хлопок двери на сквозняке. Настя замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица.

– Кто? – спросила она слишком тихо.

– Петр Ковалёв. Застройщик, инвестор. Именно он выкупил права на дом и выбил финансирование на реставрацию под культурный центр. Очень… представительный мужчина. Был тут на встрече с мэром пару недель назад. Все бабушки на районе до сих пор вспоминают его костюм.

У Насти зазвенело в ушах. Совпадение? Невозможно. Тот самый Пётр. Человек, который когда-то сказал ей, что «талант должен быть практичным», и который предпочёл её проект – их общий проект! – сделке с сомнительным чиновником. Человек, с которым у неё была короткая, ослепительная и в итоге унизительная история. Что ему нужно здесь, в этой глуши? Месть? Или просто выгодное вложение, и её имя всплыло случайно?

– Ты его знаешь? – пристально глядя на неё, спросила Марина.

– Мы… пересекались по работе в Москве, – с трудом выдавила Настя, надеясь, что голос не выдаст внутренней бури.

– Маленький мир, – философски заметила Марина, но во взгляде её читалось понимание, что за этой фразой кроется нечто большее. – Ну что ж, завтра тебе предстоит встреча и с принципиальным каменщиком, и, возможно, со старым знакомым. А сегодня – отдых.

Но отдыха не получилось. Позже, оставшись одна в комнате, Настя стояла у окна и смотрела на тёмный сад. В голове крутились обрывки мыслей: провал в Москве, холодные глаза Петра, тёмная история дома, мрачный каменщик с тяжёлым наследием. Она приехала за спасением, а оказалась в паутине, сотканной из прошлого – и своего, и этого города.

Она подошла к чемодану и нащупала в боковом кармане маленький, потёртый блокнот. Её личный «дневник архитектора». На первой странице было написано: «Сохранить значит понять. Понять – значит почувствовать». Она открыла его на чистой странице и, взяв ручку, вывела дату. А потом, почти не думая, нарисовала контур дома с характерным фронтоном и эркером – Дома Рощина, каким она помнила его с детства. И каким видела на свежих, печальных фотографиях в техническом отчёте: с выщербленными стенами, заколоченными окнами и призрачной пустотой в глазницах проёмов.

За окном ветер усилился, зашелестел голыми ветвями, словно торопясь рассказать какую-то старую, забытую историю. Настя вздрогнула, почувствовав внезапный, иррациональный холод. Ей показалось, а может, и не показалось, что в глубине сада, за кружевом ветвей, на мгновение мелькнул слабый, жёлтый огонёк – будто в окне дальнего флигеля. Но, приглядевшись, она увидела только густую, непроглядную тьму.

Она закрыла блокнот. Завтра. Завтра она впервые за десять лет ступит на порог этого дома. Не как турист, не как ностальгирующая горожанка, а как тот, кто должен вдохнуть в него жизнь. Или разгадать его тайны. Или стать его следующей жертвой. Эта мысль, тревожная и неотвязная, засела где-то глубоко внутри, когда она ложилась в чужую, пока ещё неудобную кровать.

А за стенами дома, в сыром октябрьском мраке, старый город спал, храня под слоями времени и штукатурки свои письма. Ожидая того, кто начнёт их читать.

Глава 2. Камень преткновения.

Утро началось с обманчивого осеннего солнца, которое заливало комнату Насти жидким янтарём. Она проснулась с ощущением странной пустоты, как будто её московская жизнь осталась где-то за горизонтом, в другом измерении. Первым делом проверила телефон – ни новых сообщений, ни рабочих писем. Тишина была оглушительной. В Москве в это время уже кипел день: конференц-звонки, беготня по инстанциям, нервный кофе из бумажных стаканчиков. Здесь же было слышно лишь карканье ворон в саду и отдалённый гудок поезда.

Марина, уже бодрая и пахнущая корицей, накормила её завтраком – сырники с малиновым вареньем собственного приготовления.

– Не смотри на меня так, как на врага, – сказала она, заметив, как Настя ковыряет вилкой в тарелке. – Поешь. Сегодня тебе понадобятся силы. Илья Савельев – не тот, с кем можно встречаться на голодный желудок. У него взгляд бурового сверла.

– Ты его хорошо знаешь? – спросила Настя, всё же откусив кусочек. Варенье оказалось удивительно вкусным, терпким и не приторным.

– Знакомы. Он иногда заходит за кофе. Молча выпивает эспрессо у стойки, смотрит в окно и уходит. Разговаривает мало. Но раз попыталась посплетничать про одну местную дамочку, так он так холодно на меня посмотрел, что я неделю отогревалась. Сказал: «Марина, у меня работа есть, и у вас, наверное, тоже». Вот такой.

Настя вздохнула. Воспитать в себе дипломатию – вот её задача на сегодня.

Дом купца Рощина стоял в самом сердце старого города, на пересечении улицы Ленина и тихого Соборного переулка. Когда-то это было самое престижное место: трёхэтажное кирпичное здание в стиле эклектики с элементами псевдорусского стиля – кокошники над окнами, фигурная кладка, массивный эркер, поддерживаемый каменными консолями в виде сказочных зверей. Теперь же дом напоминал величественного, но смертельно раненного зверя. Окна были забиты щитами, на фасаде зияли трещины, как шрамы, а по стенам ползла чёрная плесень, словно траурный креп. От некогда роскошного парадного крыльца остались лишь обломки ступеней, покрытые жёлтой опавшей листвой.

Но даже в таком состоянии дом имел мрачное достоинство. Он владел пространством вокруг себя, заставляя современные двухэтажные постройки казаться картонными декорациями. Настя остановилась напротив, достала планшет и сделала несколько снимков. Её архитекторский взгляд автоматически анализировал: фундамент, судя по всему, не тронут; кровля частично обрушена; главная проблема – южная стена, где кладка начала «выпирать». Требуется серьёзное укрепление.

От дома пахло сыростью, тлением и временем. И ещё чем-то металлическим – сваркой, резкой камня. Звуки доносились со стороны двора: ритмичный стук, скрежет, приглушённые мужские голоса.

Обойдя здание по скользкой от влаги брусчатке, Настя вышла во внутренний двор. Здесь царила иная картина – оживлённая, почти воинственная. Под навесом из синего брезента был развернут временный цех. Стояли станки: отрезной по камню, шлифовальный. Рядом – аккуратные штабели песчаника, известняковых плит, деревянные ящики с инструментом. В воздухе висела мелкая белая пыль, оседая на всё вокруг тонкой вуалью.

Двое мужчин работали у огромной каменной глыбы, установленной на стальных козлах. Молодой парень в заляпанных краской рабочих штанах и серой толстовке орудовал болгаркой, от которой во все стороны летели снопы искр. А второй мужчина, постарше, стоял рядом, внимательно изучал что-то в поверхности камня, проводя по ней пальцами, будто читая шрифт Брайля.

Это должен был быть Илья Савельев. Настя сразу это поняла. Не по фотографии – её она не видела. По осанке. Спина прямая, плечи развёрнуты, даже в простой рабочей куртке чувствовалась выправка, не оставляющая сомнений в его военном прошлом. Он был высокого роста, широк в кости, с руками, которые казались созданными для физического труда – с длинными пальцами, сильными суставами. Волосы тёмные, коротко стриженные, на висках – проседь. Когда он поднял голову, услышав её шаги, Настя увидела лицо – некрасивое в привычном смысле, с резкими чертами, сильным подбородком и глубокой складкой между бровей. Но глаза… Светло-серые, почти прозрачные, как дымчатый кварц. В них было странное сочетание сосредоточенности и отстранённости. Взгляд бурового сверла, как говорила Марина. Точнее не скажешь.

– Ищу Илью Савельева, – сказала Настя, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и деловито.

Мужчина не ответил сразу. Он закончил проводить рукой по камню, что-то про себя оценив, и только потом медленно повернулся к ней целиком.

– Я Савельев. А вы, полагаю, наш новый главный архитектор? Анастасия Орлова. – Голос у него был низкий, немного хрипловатый, без намёка на приветливость.

– Да. Приятно познакомиться. Думала, застану вас в строительном вагончике или на объекте внутри, – Настя сделала шаг вперед, протягивая руку для делового рукопожатия.

Он посмотрел на её руку, затем медленно, будто нехотя, снял плотную рабочую перчатку и пожал её. Ладонь была твёрдой, шершавой от камня и мозолей, но хватка – точной, без лишнего давления.

– Внутри пока делать нечего. Там обмеры, расчёты, ваша часть. А моя начинается здесь, – он кивнул на камень. – С материала. Камень нужно понять, прежде чем его резать.

– Я вижу, вы уже начали, – Настя кивнула на глыбу и молодого парня, который выключил болгарку и с нескрываемым интересом их разглядывал. – Но у меня есть утверждённый проект и спецификации по материалам. В частности, для воссоздания утраченных элементов карниза требуется песчаник определённой плотности и цвета. Я надеюсь, образцы были согласованы?

Илья Савельев медленно выдохнул, и в его глазах мелькнуло что-то, что Настя с её опытом сразу распознала как раздражение профессионала, которому диктуют условия «сверху».

– Образцы были. Но образец – это кусок размером с ладонь. А глыба – это история. Вот смотрите.

Он подошёл к камню и снова провёл рукой по срезу. Настя приблизилась. Поверхность была неоднородной: слои разных оттенков серого и бежевого, вкрапления окаменелых раковин, тонкие прожилки ржавого цвета.

– Этот камень из того же карьера, что и исторический. Но карьер – не принтер, госпожа Орлова. Каждая пласта – как страница в книге. Одна – плотная, идеальная для нагрузки. Другая – пористая, с включениями. Если слепо пилить по утверждённым размерам, можно получить элемент, который через два года рассыплется от мороза или потянет влагу, как губка. Нужно «читать» камень. Находить в глыбе место для каждой детали.

Это была поэзия. Но поэзия, идущая вразрез с графиком и сметой.

– Я понимаю вашу точку зрения, – начала Настя, выбирая слова. – Но у нас есть инженерный расчёт нагрузок и чёткие технические требования. Проект прошёл историко-культурную экспертизу. Отклонения от согласованных параметров могут повлечь проблемы при приёмке.

– Приёмка, – он произнёс это слово так, будто оно было горьким на вкус. – Главное – чтобы бумаги сошлись. А что будет с домом через десять лет – это уже никого не волнует, да?

В его тоне прозвучала такая горькая, выстраданная уверенность, что Настя на мгновение сбилась.

– Меня волнует, – твёрдо сказала она. – Именно поэтому я здесь. Но есть технология. Есть правила сохранения объектов культурного наследия. Мы не можем действовать только по наитию.

– Наитие? – Он усмехнулся, и это было невесело. – Хорошее слово для того, что складывается из тридцати лет семейного опыта и семи лет собственной работы. Я не «наиваю», госпожа Орлова. Я знаю. Видел, как «правильные» проекты, сделанные по всем вашим ГОСТам, превращались в руину, потому что архитектор в глаза не видел живой камень, а работал только с цифрами в компьютере.

Спор набирал обороты, и молодой парень, наблюдавший за ними, закашлял, явно пытаясь сдержать смех или смущение.

– Витя, – резко обернулся к нему Илья. – Проверь, подвезли ли нам тот известняк для цоколя. И прибери здесь.

Парень – Витя – кивнул и поспешил удалиться, бросив на Настю последний любопытный взгляд.

– Послушайте, – Настя попыталась взять другой тон, более примирительный. – Мы с вами на одной стороне. Мы оба хотим спасти этот дом. Давайте начнём с начала. Покажите мне, что вы уже сделали, какие проблемы видите. У меня с собой полный комплект чертежей.

Илья помолчал, изучая её. Казалось, он взвешивал её искренность.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Пойдёмте, я покажу, где начинаются настоящие проблемы. Там, где ваш компьютерный расчёт, возможно, не справился.

Он повёл её к заднему фасаду дома, туда, где стена примыкала к старой кирпичной ограде. Здесь разрушения были наиболее серьёзными. Часть стены явно просела, кладка разошлась веером трещин.

– Видите этот «пуз»? – Илья указал на выпирающий участок. – Это не просто деформация. Это следствие старой, ещё дореволюционной ошибки. Дренаж здесь был сделан неправильно, вода подмывала фундамент десятилетиями. Ваш проект предлагает инъектирование трещин и внешнее армирование. Я же считаю, что нужно вскрывать участок, смотреть на состояние фундамента, возможно, делать локальную подливку. Это дольше, дороже, но наверняка.

Настя присела на корточки, рассматривая кладку вблизи. Он был прав. На чертежах этот участок был обозначен как «локальная деформация», решение было стандартным. Но масштаб «пуза» вживую пугал.

– У вас есть расчёты? Предполагаемая глубина проблемы?

– Есть опыт, – ответил он просто. – И логика. Можно замазать, конечно. Будет красиво. А через пару лет эту стену, возможно, придётся разбирать и складывать заново. Уже с моими потомками.

Он говорил о доме, как о живом существе, которому можно навредить неосторожным вмешательством. И в этом была своя, железная правда. Но правда Насти была иной.

– У нас нет времени и, откровенно говоря, денег на такие фундаментальные вмешательства без полного обследования, – сказала она, поднимаясь. – Бюджет расписан до копейки, график жёсткий. Инвестор ждёт результатов. Если мы начнём копать фундамент, проект уйдёт в штопор.

– Инвестор, – повторил Илья, и его лицо стало каменным. – Ага. Пётр Ковалёв. Он уже звонил. Интересовался, почему мы ещё не начали «преображение» фасада. Спросил про возможность добавить «пару симпатичных фонариков в стиле лофт».

Настю сковало холодом. Пётр уже здесь, уже влияет. И его влияние чувствовалось в каждом слове Ильи, в его настороженности.

– Я поговорю с ним, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Но пока мы работаем по утверждённому проекту. Ваша задача – подготовить каменные элементы для реставрации фасада согласно тем самым спецификациям. По поводу этого участка… – она снова взглянула на зловещий «пуз». – Я внесу изменения в проект, закажу дополнительное обследование. Но это требует времени.

– Время, – Илья покачал головой. – У этого дома время кончилось лет двадцать назад. Сейчас идёт отсчёт до полного обрушения. Или до того момента, когда его просто снесут за ветхостью.

Разговор зашёл в тупик. Они стояли друг против друга в тени старого дома, и пропасть между их подходами казалась глубже любой трещины в стене. Настя чувствовала разочарование. Она приехала работать с профессионалами, а столкнулась с упрямым ремесленником, который, казалось, презирал всю систему, в которой она существовала.

– Я пришлю вам официальное, дополненное техническое задание к концу дня, – сказала она, возвращаясь к деловому тону. – И прошу придерживаться его. Если у вас есть аргументированные возражения – предоставьте их в письменном виде, с расчётами. Мы их рассмотрим. Но неофициальные «я знаю» – не аргумент.

Илья Савельев снова смерил её тем пронзительным, холодным взглядом.

– Как скажете, главный архитектор. Будем работать по бумажкам. – Он надел перчатку, давая понять, что разговор окончен. – Витя покажет вам, где будут стоять леса. И, кстати, будьте осторожны внутри. Полы гнилые, а на втором этаже, в угловой комнате, по слухам, ещё со времён детдома никто не был. Местные говорят, там «нечисто».

Последнюю фразу он произнёс без тени улыбки, совершенно серьёзно. И это прозвучало не как суеверие, а как мрачное предупреждение.

– Я архитектор, а не охотник за привидениями, – отрезала Настя и, кивнув, направилась обратно во двор, где её уже ждал оживлённый Витя.

Пока парень показывал ей разметку под леса, оживлённо комментируя каждое действие («А тут, Настась… Анастасия Сергеевна, мы вот эту стену будем чистить под микроскопом, буквально! Илья Игнатьич не позволяет и пылинки лишней оставить!»), Настя лишь вполуха слушала. Её мысли были заняты двумя вещами: упрямым, как скала, Савельевым и тенью Петра Ковалёва, уже нависшей над проектом.

Вернувшись в кофейню к обеду, она обнаружила на столике у окна свой ноутбук и стопку распечатанных чертежей, которые привезла с собой. Марина принесла ей суп.

– Ну как, осталась в живых после встречи с нашим суровым реставратором?

– Он… сложный, – призналась Настя, снимая тёплое, но уже промокшее по краям пальто.