Мёртвые слова

Фэйрикс Персидский

Мёртвые слова

Хриплые вопли доносились из туманной пелены. Рульф Тесак благоразумно замер и нашарил болтающийся на истёртой перевязи тесак. Топорик был так себе: на короткой рукояти, без шипа, с пятнами ржи на железе; плотницкий, а не для ратной сечи – но в шершавом, поганом случае стружку-то с лиходея снимет! Путник ощутил себя в своей долблёнке, едва стоило стиснуть знакомое всем мозолям топорище. И, выдохнув не без щепы уверенности, двинулся на истошные крики. Оные не смолкали и помалу приближались. Мастеровой с оглядками побрёл сквозь сырую, обдающую тленом завесу. Для Сорных краёв запашок был слабоват, едва ощутим. Ни коры шагать не мешало: луж внизу было немного, а кусты за одёжку почитай не цепляли… Однако Тесака за подреберье брала тревога: туман развеивался, округа прояснялась, а вопли крепли! Но того, кто сипло вопил, никак не заметно!

Сорник уж в пятый раз помыслил о жутких демонах да невольно облился потом, когда заполошно заверещали прямо под носом:

– Ключ!

Нелепо махая топориком, Рульф отскочил. А потом уставился под ноги, на тёмный слипшийся комок из перьев, мха, трав, и смешливо крякнул. Болтала птица. Мёртвая птица. Ибо говороны живьём не балакают! По правде, они вообще ни сучка не балакают, а токмо каркают да булькают. Правда, уже во всех червей издохнув. Плотник сплюнул, помянул заступника всех мастаков, Древопалого Вастуга, и пригляделся. А всё же не исчадие ли какое? По виду, птаха была какой и должна: клюв, чёрно-сизые перья, тощие голые лапки – валялась брюхом кверху, откинув одно раскрытое крыло. Как ворона. Но дохлая. Денёк-другой, не более… Ибо дольше надрываться гласом у сих плутоватых гадин редко когда выходит. А уж по-людски молвить – никогда!..

А сия птица по-людски как-то могла!

– Ключ! Горячий Ключ!.. – звучно хрипела она и чуть дёргалась от словес.

Горячий Ключ! Рульф почесал колючую бородёнку и призадумался. Горячий Ключ располагался тут недалече. В паре лиг всего. Разве что одолеть пару пущ да речушку. Ему было, считай, по пути! В деревеньке Бюглумхейб его ждала одна плёвая работёнка. Можно было живо с той управиться да взять на полночь и пройти ещё немного. Можно было…

Сорник ешё недолго взирал на околевшую птицу да слушал. Но она не лопотала ни занозы более, окромя уже помянутого места, и сама ни сосны не менялась. Птица как птица. Пускай уже неживая… В Сорных краях и не такое бывает! Постояв ещё пару вдохов, он сунул топорик в петлю на перевязи и отправился, куда шёл.

Стёжка была приличная, лишь кое-где расползшаяся лужами от нескончаемых дождей – шагалось ходко. Временами накрывал грязный, с сизыми пятнами, туман, но тот особо не мешал. Тесак округу знал. И знал, что нечего там чего-либо высматривать! Ни сучка нет: одни поля да редкие перелески. Так же, как и во всех нищих, одолеваемых всеми напастями Сорных краях! Дорогой всё вспоминал про начавшую трепаться по-людски говорону. При жизни те ни дупла не выделяются. Вылетают из тех же гнёзд, что и простые вороны, так же вьются стаями да расклёвывают падаль, коей тут извечно в достатке. (Не то что иные обликом, жуткие хвороны!) Разве что говороны всегда молчат; но когда воронья много, поди тут разберись. Люди так и не додумались, отчего сии птицы такие? Полагали, что порченные туманной вонью Разлома (как и многое в Сорных краях). Однако порченные не «шкурой», как, скажем, пужайцы, кои в родстве с зайцами, а нутром! Вроде сосудов для незримых духов и демонов. Однако, коли потесать умом, то и никакого убытка от сей невидимой погани не видно. Каркают себе и каркают, когда окоченели… И что с того? Не то что помянутые пужайцы, кои простому люду ещё как досаждать умеют!..

Так ни пня не дойдя головой, Рульф добрался до села. У самой его окраины повстречал старого знакомца, что тащился за хворостом, и всё поведал без утайки.

– Вот, дела… – ошалев, Блеопольд снял мохнатую, в лиловую крапинку, шапчонку и утёр той морщинистое лицо. – Ежели говороны уже по-нашему гуторить взялись, то всё, людям-то – лужа мокрая! Полная мокрядь!..

Тесак же миновал пару ветхих, кособоких хибар да и одеревенел дубом. Вот какой пилы он почапает нынче к Локлаусу, коли у того и взять-то нечего! А халупу ему подновляй: крепких досок наделай, опоры поменяй, ложе мастери! За плесневелые сухари, кашу из травы со слизнями и выдохшееся пиво; ну, ломаный медяк ещё, может, кинет, ежели сам у кого ранее увёл!..

Нет, не пойдёт он сей же час к свояку. Пойдёт к Горячему Ключу! А в Бюглумхейб завсёгда возвратиться успеет… Ведь одному Зверодержцу ведомо, сколь долго говорона уже балаболила?! Услыхать её мог не один Рульф. Услыхать да и отправиться, куда звала!..

Под сии будоражащие думы Тесак поправил топорик на перевязи да бодро потопал к Горячему Ключу.

Бурьян, колыхавшийся за околицей селенья, рассекал убегающий на север просёлок. Поначалу оный был широк, пристоен, но через полтысячи шагов усох до узкой хмельной стёжки, что огибала каждое чахлое древо. От тропки осталась жалкая тень, стоило выбрести к гряде холмов. С макушек оных был неплохо виден господский Веллингшайд, откуда костлявые владыки правили ещё более голодными Сокрытыми полями. Мрачные серо-бурые курганы, что не особо выделялись среди обрюзгших круч, кабы не одинокий белёсый шпиль, манящий теплом жёлто-румяных огоньков. Радовавшая доселе погода пошла знакомо гадиться. Задул пронизывающий ветрище – прямо в угловатую, заросшую по скулы рожу посыпало моросью и колючей пылью. Рульф морщился, тёр узкие зенки, сплёвывал и лишь прибавлял шаг. Следом наползла сероватая дымка, коя подёрнула мутью унылый окоём: развалины далёкого Веллингшайда точно заткали паучьи тенёта. А на смену пелене накатили клубы смрадной зелено-сизой завесы. И стесали всё без остатка: видимым остался токмо пятачок шириной в полсотни локтей. Плотник заперхал: дымка разила несвежей рыбой. Заперхал под стоны пустой утробы, коя пробудилась, заворчала даже от запашка тухлятины. На пару с туманом заявился дождь. Докучный, липкий, противный, будто состоявший из живых, кои норовили заползти под одежду, червей. Сорник вздыхал, запахивался в новый заплатанный кафтан и вздыхал, что уже излом осени, а потом заморозками даст о себе знать зима. И упрямо брёл сквозь ненастье к названному мёртвой птицей месту…