Ожерелье миров: Связанные временем

Но я смотрел. Месяц за месяцем, украдкой, когда она не видела. Я смотрел, как она хмурится над учебником физики, как улыбается подруге, как записывает что-то в свой бесконечный дневник.

Я запоминал. На случай, если больше не увижу.

Ты влюбился,* – проклятие звучало почти довольным. *Как твой предок. Как все Рейны. Вы не умеете иначе. Влюбиться – и уничтожить.

Нет, думал я. Не уничтожить. Я уйду раньше.

Три дня. Я дал себе три дня – последние в этом мире, последние рядом с ней. А потом исчезну, как исчезал всегда. Проклятие сотрёт меня из памяти всех, кто знал. Она забудет моё имя, моё лицо, наши случайные взгляды через класс.

Так будет лучше.

Так будет правильно.

Я опоздал на урок специально. Не хотел сидеть и ждать, пока она войдёт. Не хотел лишний раз видеть, как она склоняет голову, когда думает.

Но когда я открыл дверь – она всё равно была первым, что я увидел.

Третий ряд. Серо-зелёные глаза. Дневник под партой.

Наши взгляды встретились.

Я отвернулся первым. Всегда – первым. Потому что если смотреть слишком долго, можно забыть, почему нужно уходить.

Сел на своё место. Достал тетрадь, которую никогда не открывал. Уставился в окно.

Триста двенадцать дней,* – напомнило проклятие. *Слишком долго. Ты почти привязался.

Почти.

* * *

Флешбэк приходит, когда я меньше всего жду.

Май. Библиотека. Солнце сквозь пыльные окна.

Она стояла у полки с книгами по астрономии – кто вообще читает астрономию добровольно? – и хмурилась, пытаясь достать том с верхней полки.

Я мог бы пройти мимо. Должен был.

Вместо этого я подошёл и снял книгу. Протянул ей.

– «Каталог Мессье»? – спросил я. – Серьёзно?

Она посмотрела на меня так, будто я заговорил на марсианском.

– Это для проекта.

– Проект по астрономии в ноябре?

– Мне нравится планировать заранее.

Она взяла книгу. Наши пальцы не соприкоснулись – я был осторожен. Но она всё равно чуть порозовела, и я подумал: плохо. Очень плохо.

– Спасибо, – сказала она. – Ты… Себастиан, да?

Она знала моё имя. Конечно, знала – мы полгода сидели в одном классе. Но то, как она его произнесла – будто пробовала на вкус…

– Да.

– Я Ника. Вероника. Но все зовут Ника.

– Я знаю.

Она моргнула. Я понял, что сказал лишнее.

– В смысле… учительница иногда называет тебя полным именем. Я слышал.

Плохое объяснение. Она смотрела на меня с тем выражением, которое я уже начал узнавать – любопытство, смешанное с настороженностью. Как на бродячую кошку, которая может укусить или замурлыкать.

– Ты странный, – сказала она наконец.

– Знаю.

– Я люблю странных.

Она улыбнулась – быстро, почти испуганно, будто сказала больше, чем хотела. И ушла, прижимая книгу к груди.

Я стоял ещё минуту. Смотрел ей вслед.

Ты влюбился, – сказало проклятие с мрачным удовлетворением.

Нет, ответил я тогда.

Да, знал я сейчас.

* * *

После уроков я не пошёл домой.

Бродил по городу, мимо завода с его вечным огнём, мимо старых домов, мимо детской площадки, где какой-то малыш лепил снеговика. Нормальная жизнь, нормальный мир.

Не мой.

Терра – Земля, как её называли в Ожерелье, – была Миром-Якорем. Здесь проклятие работало медленнее, чем в других мирах. Я надеялся остаться на год. Может, даже на два.

Триста двенадцать дней – это было больше, чем я заслуживал.

Но недостаточно.

Я остановился у её дома.

Не специально – ноги привели сами. Обычная панельная пятиэтажка, третий этаж, окна с оранжевыми занавесками. Я видел, как она вошла час назад. Видел свет в её комнате.

Сталкер, – хмыкнуло проклятие.

Нет. Просто… прощание.

Она не узнает. Она вообще не узнает, что я существовал. Проклятие позаботится об этом.

Я достал из кармана письмо – написанное ночью, в приступе глупой сентиментальности, которую утром собирался сжечь.

«Дорогая Вероника,

Ты не прочитаешь это письмо. Ты даже не вспомнишь, кому хотела его написать. Но мне нужно это сказать – хотя бы бумаге.

Ты была лучшей частью моего пребывания на Земле.

Ты смотрела на меня так, будто я – загадка, а не проклятие. Ты улыбалась, когда я говорил что-то странное, вместо того чтобы отворачиваться. Ты была тем, к чему я не должен был привязываться – но привязался.

Я ухожу завтра. Не потому что хочу – потому что должен. Мир начинает меня отторгать. Если я останусь, начнутся землетрясения, пожары, эпидемии. Всё, к чему я прикасаюсь, разрушается. Это не метафора – это проклятие, которому тысяча лет.

Ты забудешь меня к вечеру. Это хорошо. Это правильно. Это…

Невыносимо.

Но я запомню тебя. Это единственное, что проклятие не может отнять – мои собственные воспоминания.

Прощай, Вероника Снегирёва. Ты была лучшей странностью в моей жизни.»

Я смял письмо.

Глупость. Сентиментальная, бесполезная глупость.

Завтра я уйду. Не через три дня – завтра. Хватит тянуть. Хватит надеяться на то, чего не может быть.

Хватит её мучить.

Снег падал. Свет в её окне горел. Я развернулся и пошёл прочь.

Прости, Вероника Снегирёва,* – думал я. *За то, что не был храбрее. За то, что не остался. За то, что ты никогда не узнаешь, как сильно мне хотелось остаться.

Глава 3: Сто восемьдесят три странности

Ника

– Ты снова на него смотришь.

Женя ткнула меня локтем, и я едва не уронила ложку в суп. Столовая гудела голосами, звенела посудой, пахла котлетами и чем-то неопознаваемым. Обычный обед, обычный день.

Необычным был только он – Себастиан Рейн, который сидел в углу, совершенно один, и смотрел в окно.

– Я не смотрю.

– Ника. Я твоя лучшая подруга. Я знаю, когда ты врёшь.

Женя была моей противоположностью во всём. Яркая, громкая, популярная. Рыжие кудри, веснушки, смех, который слышно на другом конце коридора. Мы дружили с детского сада, и до сих пор никто не понимал, как это работает.

– Хорошо, – сдалась я. – Может, немного смотрю.

– Немного – это когда глаза прикованы к нему последние пять минут?

– Три.

– Ника!

– Ладно, ладно. – Я отодвинула тарелку. – Я просто… он странный, Жень. По-настоящему странный.

– Ты записываешь странности. Для тебя все странные.

– Нет. Не так. Он… – я замялась, пытаясь подобрать слова. – Ты когда-нибудь чувствовала, что кто-то не на своём месте? Не в смысле «новенький в классе», а в смысле… вообще. Как будто он пришёл откуда-то, где всё работает по-другому.

Женя задумчиво посмотрела на Себастиана. Он, словно почувствовав, обернулся – на долю секунды. Потом снова уставился в окно.

– Он симпатичный, – сказала она наконец. – В смысле, если бы не это вечно похоронное выражение.

– Я не про это.

– Ты – нет. Но могла бы.

Я покачала головой. Женя не понимала. Впрочем, я и сама не очень понимала.

После обеда у меня было окно – час свободного времени, который я обычно проводила в библиотеке. Сегодня вместо этого я достала дневник и начала листать страницы.

Странность #7: Себастиан Рейн не ест в школе. Никогда. Ни разу за полгода.

Странность #23: он говорит на латыни. Слышала, как он бормочет что-то на уроке истории. Откуда школьник знает латынь?

Странность #56: он не оставляет следов в снегу. Проверила дважды. Мои следы – есть, его – нет. Галлюцинация?

Странность #89: его тень двигается неправильно…

Я остановилась на записи, сделанной в октябре.

Странность #147: сегодня была авария на перекрёстке. Я стояла слишком близко к дороге, не видела машину. Он оттащил меня – буквально схватил за руку и дёрнул. Но он был в десяти метрах от меня, я это видела. Он не мог успеть. Физически не мог.

Я помнила этот день. Серый октябрьский вечер, визг тормозов, его рука на моём запястье – холодная, сильная, неоткуда взявшаяся.

«Осторожнее,» – сказал он тогда. И ушёл, не дав мне задать вопросы.

Его рука была холодной.

Его глаза – встревоженными.

Он спас мне жизнь – и исчез, как будто это было в порядке вещей.

* * *

Дома было тихо.

Тёма засел в своей комнате с компьютером, мама проверяла тетради в гостиной. Нормальный вечер, нормальная семья. Только меня не покидало чувство, что что-то не так.

Я поднялась к себе, легла на кровать, уставилась в потолок.

Завтра, думала я. Завтра я заговорю с ним первая. Просто подойду и спрошу… что-нибудь. Откуда он. Почему не ест. Почему его тень двигается неправильно.

Он, конечно, не ответит. Он никогда не отвечает на личные вопросы. Но я хотя бы попытаюсь.

Сто восемьдесят три странности – это много. Но ни одна не объясняла главного: почему я не могу перестать о нём думать.

Женя сказала бы – влюблённость. Но это было не совсем так. Влюблённость – это бабочки в животе, глупые мечты, сердце, которое пропускает удары. У меня было другое.

У меня было чувство узнавания. Как будто я знала его раньше, в другой жизни или в другом сне. Как будто он был ответом на вопрос, который я ещё не успела задать.

Глупость, – сказала бы мама.

Романтика, – сказала бы Женя.

Странность #184, – записала я в дневник.

И уснула с его именем на губах.

* * *

Той ночью мне снился сон.

Я стояла на краю обрыва – но внизу был не овраг, а небо. Другое небо, с двумя лунами и облаками цвета старой меди. Где-то вдалеке летели корабли – не морские, воздушные, с парусами, наполненными ветром, которого не было.

Рядом со мной стоял он.

Себастиан смотрел вниз, и в его глазах отражались обе луны.

«Ты не должна быть здесь,» – сказал он.

«Где – здесь?»

«В моём мире. В моём кошмаре.»

Он повернулся ко мне. Его лицо было таким, каким я никогда его не видела – открытым, незащищённым. Без брони.

«Завтра ты забудешь меня,» – сказал он. «Это хорошо. Это правильно.»

«Я не хочу забывать.»

«Хотение не имеет значения. Проклятие имеет.»

Я протянула руку – хотела коснуться его, доказать, что он реален. Но мои пальцы прошли сквозь него, как сквозь дым.

Он улыбнулся – печально, обречённо.

«Прощай, Вероника.»

Я проснулась с его именем на губах и с чувством, что потеряла что-то важное.

Завтра,* – думала я, глядя на серый рассвет за окном. *Завтра у меня будет шанс.

Я не знала тогда, как жестоко ошибалась.

Глава 4: Последняя ночь

Себастиан

Я не спал.

Это было глупо – последняя ночь в этом мире, а я вместо сна бродил по пустым улицам Златоуста, как призрак собственного будущего. Но проклятие не давало покоя. Оно чувствовало приближение перехода и волновалось, как пёс перед грозой.