Стеклянный ящик

Нора Уитмор

Стеклянный ящик

Глава 1. Красный свет

Тьма в ванной была не просто отсутствием света. Она была субстанцией – густой, бархатистой, всепоглощающей. Эли вдыхала её, как дым, чувствуя, как она обволакивает кожу, глушит звуки извне, оставляет лишь стук собственного сердца. Здесь, в этой тесной клетке из кафеля и фаянса, она была невидима. А невидимость, как давно поняла Элайза Картер, – единственная форма свободы, доступная в Гроуввуде.

Тусклый красный фонарь, вкрученный вместо обычной лампочки, бросал кровавые блики на потолок и превращал её руки в руки алхимика. Воздух был едким – терпкий запах уксусной кислоты смешивался со сладковатым духом гипофикса и вечным запахом сырости от старой затирки между плитками. Запах тайны. Запах превращения.

На дне пластикового таза, в проявителе, тихо творилось чудо.

Эли замерла, уперев ладони в холодный край раковины, и пристально вглядывалась в молочную муть. Сначала ничего. Пустота. Потом проступили первые очертания: изгиб, тень, контраст. Сердце Эли сжалось в сладком предвкушении. Это был лучший момент – рождение изображения из ничего. Момент, когда она контролировала всё. Каждый градиент серого, каждый резкий угол, каждый размытый фон. В жизни всё было смазано и не поддавалось контролю. Здесь – она была богом.

Из хаоса проявился сюжет: груда старых, растрескавшихся покрышек на заднем дворе мистера Фредерика, заросшая крапивой и бурьяном. Ржавый «Форд» 1970-х годов выглядывал из-под горы резины, как ископаемый скелет. Она снимала это в прошлое воскресенье, выбравшись из дома под предлогом прогулки. Искала красоту в утилизации. Поэзию в забвении. Нашла лишь меланхолию, но и в ней была своя правда.

За дверью ванной гремела другая, неконтролируемая реальность.

– Я не миллионер, Дженнифер! Я не могу просто взять и выписать чек на тысячу долларов! – голос отца, Майка, пробивался сквозь стены, голос металлический и напряженный. Он всегда говорил громко, когда нервничал, будто пытался перекричать собственные сомнения.

– Это не прихоть, Майк! Это необходимость! – мамин голос был тоньше, в нём слышалось измождение, растянутое, как жевательная резинка. – Стиралка воет так, что стекла дрожат! Ты хочешь, чтобы она развалилась посреди цикла, затопила соседей?!

– Пусть дрожат стёкла! Им тоже не помешает встряска! А соседи… пусть сливают воду за свои заборы! – это была отчаянная попытка шутить, которая провалилась ещё до рождения.

– Мамочка, а правда, она как монстр! – вклинился звонкий, не ведающий драмы голос Хлои. – Как в мультике! Ррр-бум-тррр! Можно, я её так и назову? Монстр-Бум?

Эли зажмурилась, пытаясь отсечь шум, сосредоточиться на тайне в тазу. Она представляла, как звуковые волны разбиваются о дверь, не в силах проникнуть в её святилище. Фотография требовала тишины. Точности. Здесь не было места хаотичным крикам и детскому лепету о монстрах.

Изображение наконец проявилось во всей своей серебристо-чёрной славе. Получилось… Грубо, без прикрас. Бесполезная груда резины в забытом углу забытого городка. Её личная метафора. Она аккуратно, щипцами перенесла отпечаток в раствор для остановки, наблюдая, как химическая реакция замирает, фиксируя момент. Затем – в фиксаж. Теперь изображение было вечным. Оно переживёт и покрышки, и мистера Фредерика, и, возможно, даже сам Гроуввуд.

Когда процесс был завершён, она повесила мокрый, пахнущий химией лист на бельевую верёвку, натянутую над ванной, и на мгновение задержала взгляд на призрачных очертаниях своей работы. Потом потянулась к выключателю.

Яркий, безжалостный свет основной лампочки обрушился на неё, ослепляя. Эли зажмурилась, моргнула, и мир вернулся в резкость. Она увидела своё отражение в зеркале над раковиной: бледное, почти прозрачное лицо, тёмные круги под глазами, словно от хронического недосыпа или избытка мыслей. Тёмно-каштановые волосы, собранные в небрежный хвост, выбившиеся пряди. Обычная. Невидимая. Девушка, которую не замечали в школьном коридоре, если только она сама не врезалась в кого-то. Дочь, чьи успехи в фотографии родители называли «милым хобби», не понимая, что это не хобби, а лёгкие, которыми она дышит. Сестра, которую десятилетняя Хлоя обожала, но и та скоро вырастет и увидит в ней всего лишь часть скучного пейзажа.

Гроуввуд, штат Орегон. Три тысячи двести душ, запертых в кольце лесов и полей. Главная достопримечательность – зерновой элеватор, виднеющийся за полями. Единственное развлечение для молодёжи – парковка у старого моста и поездки в соседний, чуть менее мёртвый городок за фастфудом. Здесь время текло, как застывший мёд, а будущее казалось предопределённым: колледж в Олбани или Юджине (если повезёт), потом, возможно, возвращение, работа, семья, тихое угасание под шелест сосен.

Но не для неё. Она не знала, как, но она знала – не для неё.

Она выскользнула из ванной, пригнувшись, будто миновала линию фронта, и, как тень, проскочила в свою комнату, защелкнув дверь. Тишина обняла её, прохладная и успокаивающая. Здесь царил её порядок. Стены были увешаны лучшими работами: не клише закатов (хотя один, над элеватором, висел – слишком атмосферный, чтобы отказаться), а снимки сути вещей. Серия крупных планов коры вековых дубов в лесу за городом, каждый снимок – как карта неизвестной планеты. Портрет мисс Этель, библиотекарши, где каждая морщинка у глаз рассказывала историю прочитанных книг и прожитых лет. Замёрзшая, усыпанная инеем паутина на ржавом заборе – хрупкая вселенная, пойманная между мирами.

И старый ноутбук, её верный, греющий колени компаньон. Её окно в мир, где Гроуввуд был просто названием, а не приговором.

Она запустила его, и тот, помявшись, завелся с характерным гулом. Открыла браузер, кликнула по закладке с простым названием «Frame & Soul». Форум. Её убежище. Здесь собирались такие же, как она – адепты плёнки и серебра, аналоговые романтики в цифровую эпоху, люди, видевшие мир через призму видоискателя. Здесь она не была Элайзой Картер. Здесь она была Shutterbug. Жучок-затвор. Маленький, незаметный, но видящий мир через свою уникальную, многогранную линзу.

И он был онлайн.

Nyx.

Лёгкий, привычный трепет пробежал по спине. Его ник – имя богини ночи из древнегреческих мифов. Тёмный, таинственный, идеально подходящий. Они никогда не обменивались личными данными. Не знали имён, городов, возрастов. Их связь была чистой, беспримесной – разговоры о свете и тени, о композиции и смысле, о трудности поиска красоты в рутине. Он был язвительным, умным, иногда его сообщения несли оттенок глубокой, спокойной грусти, как туман над осенней рекой. Чувствовалось, что он из большого города – в его речах была широта взгляда, отсутствие провинциальной тесноты. Его аватар – стилизованный силуэт в капюшоне, стоящий спиной, на фоне полной луны и ветки кипариса. Анонимность была их общим панцирем, их священным договором.

Окно приватного чата вспыхнуло оранжевым уведомлением.

Nyx: Вечерний сеанс алхимии?

Shutterbug: Только что. Родила метафору из покрышек.

Nyx: Сильное заявление. Резиновая метафора. Устойчивая к износу.

Shutterbug: И бесполезная. Как и всё здесь.

Nyx: «Здесь» – это везде, если смотреть под определённым углом. Покрышки… это же законсервированная энергия движения. Застывшая скорость. По-своему, поэтично.

Shutterbug: Ты всегда находишь неожиданный ракурс и… слова. А у тебя что?

Nyx: Пытался поймать душу старой пожарной части. Получился постапокалиптический бункер с налётом викторианской меланхолии. Довольно точно отражает моё нынешнее… расположение духа.

Shutterbug: Переезд всё ещё давит?

Nyx: Давит? Не то слово. Чувствуешь себя экспонатом в музее абсурда. Все смотрят, делают выводы.

Shutterbug: Добро пожаловать в клуб неопознанных объектов. Я тут состою в почётном членстве с рождения.

Nyx: Возможно, твой объектив видит то, чего не видят их глаза.

Уголки губ Эли дрогнули, на лице появилась тень улыбки. Он умел всего парой фраз превратить её чувства одиночества во что-то особенное, почти ценное.

Nyx: Ищи свой свет, Shutterbug. Даже если кажется, что кругом одна тьма. Особенно тогда.

За дверью комнаты раздался резкий стук, заставивший её вздрогнуть. «Эли! Ужин остывает! Спускайся, пожалуйста!» – голос матери нёс нотки усталого раздражения.

Shutterbug: Меня зовёт действительность. Армия требует подкрепиться тушёнкой и картофельным пюре.

Nyx: Иди. Борись на передовой. Не засвечивай пленку. И помни про свет.

Shutterbug: Постараюсь. Спокойной ночи, Nyx.

Nyx: Спокойной, Shutterbug.

Она вышла из чата, но эхо разговора осталось в ней – тёплый, пульсирующий сгусток в груди. Он был где-то там, за сотни, а может, тысячи миль. Кто-то, кто думал так же. Кто видел мир через призму теней и полутонов. Это было похоже на обладание секретом, на обмен шифровками с агентом из параллельной, более интересной реальности.

Ужин прошёл по стандартному сценарию: длинные паузы, прерываемые звонким монологом Хлои о её проекте по динозаврам и о том, как девочка из её класса сказала, что брахиозавры – скучные. Майк Картер уткнулся в экран смартфона, листая новости, его лицо было освещено холодным синим светом. Дженнифер ела механически, её взгляд был устремлён куда-то в пространство над тарелкой, в мир счётов и нескончаемых бытовых забот. Эли ковыряла вилкой пюре, рисуя на нём абстрактные узоры, мыслями всё ещё находясь в красной тьме ванной и в тёплом свечении чата. «Ищи свой свет».

Позже, лёжа в кровати в полной темноте, она слушала, как старый дом ведёт свою ночную беседу: скрипит балка под крышей, пощёлкивает остывающая батарея, за стеной тихо посапывает Хлоя. Полоска лунного света, пробивавшаяся сквозь щель в шторах, лежала на потолке, как серебряная река на карте несуществующей страны.

Завтра понедельник. Школа. Ещё один день в цикле. Но теперь в этом цикле была точка отсчёта – вечерний разговор с Nyx. Маленький внутренний ритуал, который придавал силы. Она не знала, кто он. Не знала, где он. И в этом была прелесть. Он был идеей. Союзником. Светом в её личной, маленькой тьме.

Она не знала, что свет этот был гораздо ближе, чем она могла представить. Что он смотрел не с экрана, а из окна съёмного домика на Осиновой улице, всего в десяти минутах ходьбы. Она не знала, что его пальцы, только что печатавшие ей ободряющие слова, теперь сжимались в кулаки от чувства острого, почти болезненного интереса. И что завтра, в 8:15 утра, у её шкафчика, её тщательно выстроенный мир из красного света и цифровой анонимности рухнет при первом же столкновении с реальностью в лице нового ученика с угрюмым взглядом и знакомой, едкой манерой выражаться.

Но это всё было завтра.

А сегодня была только благословенная тьма, тихий щелчок воображаемого затвора, ловящий миг покоя, и одинокий, мерцающий огонёк на горизонте её одиночества, который она смела называть другом.

Глава 2. Точка пересечения

Солнце, бледное и нерешительное, как мысль в понедельник утром, пробивалось сквозь занавески. Эли прикрыла глаза, пытаясь поймать за хвост остатки сна – там была тишина, не нарушаемая ничем, кроме воображаемого шелеста фотообоями. Но реальность, в лице десятилетнего урагана по имени Хлоя, уже барабанила в дверь.

– Эли! Ты живая? Мама говорит, завтрак на столе, а то опоздаешь! И у меня кризис, я не могу решить, какого динозавра брать – трицератопса или стегозавра! Стегозавр колючий, это круто, но у трицератопса три рога! Помоги!

Эли простонала в подушку. Кризис выбора доисторических рептилий казался сейчас настолько же неразрешимым, насколько и далёким от её внутреннего мира, где правили тени, градиенты серого и невысказанные вопросы. Она отогнала сестру, пообещав помочь вечером, и медленно поднялась с кровати.

Завтрак был ритуалом молчаливого поглощения калорий. Майк Картер уже исчез в направлении своего автосервиса «Картер и сын» (где «сына» не было и в помине, что являлось тихой, но постоянной темой для переживаний). Дженнифер, её мама, в своём строгом, чуть устаревшем костюме, торопливо допивала кофе, глаза бегали по списку дел на холодильнике.

– Элайза, не забудь забрать Хлою из «Юного палеонтолога» в четыре, – сказала она, не глядя на дочь, хватая ключи. – И, пожалуйста, сегодня без этих твоих долгих обходов с фотоаппаратом. Ужин в шесть.

– Мам, я просто…

– И ещё, – мама прервала её, наконец посмотрев прямо. Её взгляд был озабоченным. – Миссис Вилсон звонила. В дом на Осиновой, 15, наконец-то заселились. Семья Ридов. Из Сиэтла. Говорит, сын – ровесник тебя. Будь… вежлива, конечно, но не слишком фамильярна. Не знаем мы их.

«Будь осторожна с незнакомцами». Главный родительский девиз в городе, где все друг друга знали слишком хорошо, чтобы доверять по-настоящему. Эли кивнула, чувствуя знакомый привкус горечи на языке. Она и так была осторожна. Она была осторожна со всеми. Её социальные взаимодействия сводились к минимальным, необходимым для выживания в школе, кивкам и односложным ответам.

– Он, наверное, и так не захочет с нами, местными, общаться, – пробормотала она, отодвигая тарелку.

– Всё равно. В большом городе народ… другой. – многозначительно заключила мама и вышла, хлопнув дверью, оставив после себя шлейф дезодоранта и невысказанных тревог.

«Другие». Как будто те другие были с заразной болезнью, которую можно подхватить от приезжего. Эли вздохнула и посмотрела на Хлою, которая увлечённо выстраивала хлопья в форме стегозавра на столе. Вот кто был по-настоящему «другой» – в своём безудержном, неиспорченном мире. И за это её не боялись, а умилялись. Пока она не вырастет.

Дорога до «Гроуввуд Хай» в это осеннее утро была похожа на прогулку по акварели, вымытой дождём. Воздух звенел от холода, с крыш свисали алмазные капли, а её кеды шлёпали по влажному асфальту, оставляя временные отпечатки. Эли шла, погружённая в себя, составляя в голове съёмочный план дня. Этот туман, цепляющийся за шпиль церкви Святого Луки – нужно поймать его до того, как солнце его съест. Инеевый узор на лобовом стекле старого «бьюика» у почты. Возможно, в этот раз ей удастся прокрасться в заброшенную оранжерею у поместья Мерфи.

Её мысли, мирно кружащиеся вокруг диафрагмы и выдержки, были грубо разорваны. Сначала – рёв незнакомого двигателя, неуместно громкий для сонных улиц Гроуввуда. Затем – рыжая «Тойота» 4Runner с синими вашингтонскими номерами, вынырнувшая из-за поворота и резко затормозившая у тротуара в паре десятков шагов впереди. Пыль и брызги из лужи взметнулись в воздух. Из машины вышла женщина лет сорока с резкими, уставшими чертами лица и короткой практичной стрижкой. Она что-то крикнула назад, в салон.

И тогда вышел он.

Парень, выпрыгнувший из пассажирской двери, казался диссонансом сам по себе. Высокий, с угловатой, ещё не сформировавшейся фигурой подростка, одетый во всё чёрное – футболка с едва читаемым логотипом какой-то пост-рок группы, потрёпанные джинсы, тяжёлые ботинки. Но главное – лицо. Бледное, с резко очерченными скулами и тёмными бровями. И наушники. Огромные, звукоизолирующие, которые он снял и повесил на шею, как ошейник, когда его мать что-то сказала ему. Он кивнул, не глядя на неё, взвалил на плечо почти пустой рюкзак и, оглядевшись, устремил взгляд прямо вперёд, на здание школы в конце улицы. Взгляд был не любопытным, не испуганным, не заинтересованным. Он был… оценочным. Как будто он не прибыл в новое место, а был доставлен на враждебную, скудно населённую планету для составления предварительного отчёта.

Сердце Эли почему-то ёкнуло. Не от симпатии, а от тревожного узнавания. В этом взгляде, в этой отстранённости, в самой его ауре непричастности было что-то… знакомое. Что-то, что она видела каждый день в зеркале. Одиночество. Но не тихое, как её, а заряженное, агрессивное, обнесённое колючей проволокой цинизма.

Она замедлила шаг, надеясь, что он зайдёт внутрь первым, и ей не придётся пересекаться с ним у входа. Но судьба, в лице миссис Кларк, явно имела на сегодня другие планы.

Войдя в школу, Эли попыталась раствориться в потоке учеников, устремившись к своему шкафчику – маленькому металлическому убежищу №226. Она уже слышала, как вокруг гудит новая тема для сплетен.

– …отец, типа, IT-магнат, сбежал от стресса в провинцию…

– …а этот, Джексон, говорят, в прошлой школе был в какой-то скандальной истории замешан…

– …выглядит как тот, кто режет кошек по ночам, серьёзно…

Эли закатила глаза, прокручивая комбинацию замка. Она ненавидела этот гул, этот шепот, этот стадный инстинкт. Ей хотелось просто открыть шкафчик, схватить учебник по алгебре и исчезнуть. Щелчок. Дверца поддалась. И в этот момент тихий гул вокруг внезапно стих, сменившись напряжённым, почти звенящим молчанием. Она почувствовала это спиной – изменение атмосферного давления.

Она обернулась.

Он стоял в полуметре от неё, разглядывая листок с расписанием, потом сверяясь с цифрами на дверцах. Джексон Рид. Вроде. Вблизи он казался ещё выше и ещё более чужим. От него пахло не духами, как от местных парней, пытавшихся пахнуть «Кельвином Кляйном», а чем-то другим – свежим воздухом, холодным металлом и… возможно, кофе. Его пальцы, перебирающие бумагу, были длинными, с чёткими суставами.

Его взгляд скользнул с бумаги на номер её шкафчика, потом на номер своего – 227. Прямо рядом. Потом медленно поднялся и встретился с её взглядом.

Время на секунду споткнулось.

Его глаза были не просто серыми. Они были цветом зимнего неба перед снегопадом – светлыми, почти прозрачными, и в то же время непроницаемыми. В них не было ни капли дружелюбия, интереса или смущения. Был только холодный, аналитический разбор. Он смотрел на неё так, будто она была сложным уравнением на доске или незнакомым видом насекомого под лупой. Эли почувствовала, как кровь приливает к щекам, а в груди стало тесно. Она ненавидела, когда на неё так смотрят. И в то же время… этот взгляд был честным. Он не притворялся.

– Похоже, мы соседи, – произнёс он. Голос оказался ниже, чем она ожидала, с лёгкой хрипотцой, как у того, кто предпочитает молчать. Ни тени улыбки, ни попытки смягчить ситуацию.

Эли смогла лишь кивнуть, отступая на шаг, будто от источника радиации. Её язык прилип к нёбу.

Странный. Другой. С идеями.

Он без лишних движений открыл свой шкафчик (комбинация, видимо, была ему сообщена заранее). Внутри была пустота, отражающая его, казалось, внутреннее состояние. Он закинул туда рюкзак, щёлкнул дверцей. Звук был громким в тишине.

Потом он снова повернулся к ней. Теперь его внимание было полностью на ней.

– Ты здешняя, – сказал он. Это был не вопрос, а констатация, выведенная из её поведения, одежды, самого воздуха вокруг.

– Да, – выдавила Эли.

– Значит, знаешь, где кабинет истории? Джефферсон.

Она снова кивнула, на этот раз сумев выговорить:

– Второй этаж. Коридор B. Последняя дверь слева.

Он кивнул, делая мысленную пометку. Его взгляд скользнул по её лицу, остановился на её руках, сжимающих учебник.

– Меня к нему направили. Видимо, он мой временный смотритель в этом… заповеднике, – произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая знакомая, едкая нота. Та, что так напоминала язвительные комментарии Nyx о «колонии» и «питательных соках». Лёд в животе у Эли дрогнул и пошёл трещинами. Совпадение. Должно быть, совпадение.

– Он большой фанат локальной истории, – проговорила она, и собственный голос показался ей писклявым. – Может заставить копаться в архивах городской газеты.

Одна бровь Джека приподнялась на миллиметр. Почти микроскопическое движение, но оно было.

– Идеально, – произнёс он с мёртвой панорамой. – Как раз то, чего мне не хватало для полного счастья.

И в этот момент из-за угла материализовалась миссис Кларк, завуч, с лицом, на котором дежурная улыбка боролась с вечной усталостью.

– А, Джексон! И Элайза! Отлично, вы уже нашли друг друга. – Она положила по руке на плечо каждому, как будто соединяя два неподходящих проводка. – Элайза, дорогая, Джексон будет твоей заботой на этой неделе. Покажи ему всё, познакомь с порядками. Он в твоих надёжных руках.

Она произнесла это так, будто вручала Эли хрупкий и потенциально опасный образец неизвестной культуры, и удалилась, оставив их в облаке её тяжёлого цветочного парфюма.

Наступила пауза, настолько плотная, что её можно было резать ножом. Джек смотрел на Эли. В его взгляде не было благодарности, не было даже простой вежливости. Было лишь терпение, граничащее с раздражением, и та же аналитическая холодность.

– Значит, ты мой опекун, – заключил он. Слово «опекун» прозвучало как «надзиратель».

Эли почувствовала, как по её спине пробегает холодок. Она хотела сказать что-то резкое, отгородиться, но вместо этого лишь вздохнула, смирившись с неизбежным.

– Похоже на то. У тебя сейчас… алгебра. Кабинет 204. Пойдём, я покажу.

Она развернулась и пошла, не глядя, чувствуя, как его присутствие следует за ней – тихое, тяжёлое, чуждое. Она не видела его лица в этот момент. Не видела, как его взгляд, скользнув по её затылку, её рюкзаку, её осанке, на секунду смягчился, утратив часть своей ледяной неприступности. Не видела, как его пальцы непроизвольно сжались в карманах, и как в его голове пронеслась мысль, далёкая от алгебры или истории Гроуввуда: «Shutterbug. Чёрт возьми. Это действительно она. И она понятия не имеет. Что за ирония судьбы… или наказание?».

Он шёл за ней по коридору, и его внутренний монолог был далёк от школьных забот. Он вспоминал ту фотографию. Отражение в грязном окне. Глаза, полные тоски, направленные не на мир, а куда-то внутрь. И текст под ней. Он думал о их вчерашнем разговоре в чате, о её словах. Он думал о том, как сейчас, глядя на её спину, он знает о её внутреннем мире больше, чем любой из этих галдящих вокруг учеников, больше, чем её собственная мать, наверное. И это знание было и силой, и ловушкой.

А Эли, чувствуя на себе тяжесть этого невидимого взгляда уже с тоской считала минуты до вечера. До красного света ванной. До щелчка клавиш и тихой, понимающей тишины экрана, где ждал её единственный настоящий союзник – Nyx. Не зная, что биологическая война уже началась, и вирус одиночества, который она так лелеяла, только что мутировал и приобрёл плоть, кровь и ледяные серые глаза.

Глава 3. Контрольный образец

Алгебра в кабинете 204 была не уроком, а испытанием на прочность. Воздух гудел от тихого шепота и крадущихся взглядов, которые, как лазерные указки, сновали в сторону нового ученика. Эли сидела, уткнувшись в свой блокнот, пытаясь хоть как-то зафиксировать бессмысленные для неё в этот момент Х и Y на графике, но её сознание, будто магнит, вытягивалось назад и вправо, к тому углу аудитории, где расположился Джексон Рид.

Он не просто не вёл конспектов. Он отрешённо наблюдал за происходящим, как антрополог за ритуалом забытого племени. Его учебник алгебры лежал закрытым. Вместо тетради перед ним был чёрный блокнот в твёрдом переплёте, и время от времени он что-то туда быстро набрасывал – не формулы, а скорее резкие, угловатые штрихи. Эли поймала себя на том, что пытается разглядеть, что именно. Иррациональный гнев поднялся в ней: зачем ей это? Зачем этот инопланетянин вообще здесь?

Миссис Грин, учительница с нервной улыбкой и вечной верой в то, что публичный вызов – лучший способ «включить» ученика, поймала на себе его рассеянный взгляд.

– Мистер Рид! – позвала она, и в классе мгновенно наступила тишина, полная злорадного ожидания. – Не хотите ли продемонстрировать, как решают подобные задачи в Сиэтле? Подойдите к доске, пожалуйста.

Джек медленно поднял голову. Не было ни паники, ни раздражения, ни даже обычной школьной неловкости. Было лишь ленивое, почти утомлённое принятие неизбежного. Он поднялся, прошёл между рядами (несколько человек инстинктивно отодвинулись, будто от проходящего хищника) и взял мел. Он стоял, секунду изучая уравнение, написанное на доске. Потом, без единого слова, начал писать. Мел скрипел под его пальцами, оставляя чёткие, почти архитектурные символы. Он не комментировал, не делал пауз. Он просто решал, двигаясь к ответу самым прямым, неочевидным путём, пропуская промежуточные шаги, которые миссис Грин так любила разжевывать. Через три минуты он поставил жирную точку рядом с результатом, стряхнул меловую пыль с пальцев и вернулся на место, даже не взглянув на учительницу.

В классе повисло ошеломлённое молчание. Миссис Грин моргнула, подошла к доске, перепроверила.

– Ну… – начала она, голос дрогнул. – Ответ верный. Хотя метод… нестандартный. В Сиэтле, видимо, учат мыслить… нелинейно.

Кто-то сдержанно хихикнул. Джек уже смотрел в окно, где за стеклом гонялись вороны, его пальцы отстукивали неслышный, нервный ритм по крышке парты. Тук-тук-пауза. Тук-тук-пауза. Этот звук въедался Эли в сознание, становясь саундтреком к её растущему беспокойству. Он был похож на закрытую лабораторию, куда не было доступа. Что он там чертил? Что видел за окном? В её голове, против её воли, всплыла строчка из одной полуночной переписки с Nyx: «Иногда чувствуешь себя образцом под стеклом, на который все смотрят, но никто не видит сути». Она вздрогнула, как от удара током. Слишком похоже. Слишком… лично. Она резко тряхнула головой, отгоняя мысль. Это просто универсальная метафора для любого, кто чувствует себя не на своём месте. Перестань искать отражения своего виртуального друга в каждом угрюмом новичке, строго приказала она себе.