Пять очагов степи

Пять очагов степи

Глава

Глава 1

Эпиграф:«Қонақ келсе – құт келді, қонақ үйде – Тәңре бар.»(«Если гость пришел – счастье пришло, если гость в доме – Тенгри присутствует.»)Ногайская пословица.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЧЕРНЫЙ ХВОСТ. ГИБЕЛЬ ШЕСТОЙ СЕМЬИ

Они были шестью семьями. Шестью очагами, вырванными с корнями из каменной пасти Империи. Шестью лодками в бурном море ковыля.

Их первая смерть пришла не от меча или стрелы, а от воды. От Едиля – великой реки, что должна была стать их спасением, их Рубиконом. Старая переправа близ Сарай-Джука давно обрушилась, а на единственный утлый паром таможенники-баскаки требовали неподъемную плату – не деньгами, а детьми, для пополнения янычарских отрядов Султана-Императора. Такого даже отчаявшиеся казанлыки принять не могли.

Пришлось искать брод. Его нашел Яхья-абзый, седобородый рыбак, глава самой многочисленной семьи. Он клялся, что знает каждую отмель на реке.

– Буйда су бик тар, тирән түгел, дип уйлыйм, – говорил он, щурясь на свинцовую воду. (Здесь вода очень быстрая, но не глубокая, думаю я).

Арман, бывший мударрис, сжимал под полой чыбы (халата) драгоценный китап – книгу рода. Его сердце сжималось от дурного предчувствия.

– Яхья-абзый, бер көн көтәбезме? Көнбатыштан болытлар килә… (Может, подождем день? С запада тучи идут…)

– Көтә алмыйбыз, Арман, – жестко оборвал его Сабир, глава семьи кожевников. – Арттан атлылар ишетелә. Алар безнең эзеннән. (Не можем ждать. Сзади слышен конный отряд. Они на нашем следу.)

Шесть семей – мужчины, женщины, дети, старики, впряглись в свои телеги-арбы и, благословясь, начали спуск к воде. Ледяной осенний ветер, тот самый, что степняки зовут Қара Құйрық – Черный Хвост, уже забирал тепло из костей.

Первыми пошли Яхья с сыновьями, разведчиками. Их телега, груженая инструментами и самым ценным – семенным зерном, накренилась, но благополучно достигла середины реки. Вторыми – кожевники Сабира. Потом – ювелиры. Потом – гончары.

Пятыми шли Арман с семьей сестры и другими родственниками. Вода хлестала выше колес, ледяными языками лизала ноги. Лира, дочь его покойного брата, шла рядом, держа за руку младшего брата Дамира. Ее глаза были прикованы к шестой телеге – семье ткачей и вышивальщиц, где была ее лучшая подруга Гульназ. Это была самая молодая и хрупкая из семей.

Именно тогда с запада накатила көнбатыш яңгыры – ливневая туча. Она обрушилась на них не дождем, а стеной воды и града. Река вздулась за мгновение. Сила течения подкосила ноги впереди идущим быкам. Телега ткачей дрогнула, накренилась и замерла на миг, зацепленная невидимой подводной корягой.

– Ата! – крикнул чей-то детский голос оттуда.

Это был последний крик. Сорвавшись с корягой, телега опрокинулась. Люди, сундуки с тонкими тканями и шелками-алаша, которые должны были стать их капиталом в новом мире, – все смешалось в ледяном водовороте. Мужчины с берега бросились в воду, но течение было неумолимо. Арман видел, как знакомый кәләпуш (тюбетей) Гульназ мелькнул на гребне волны и исчез.

Шестая семья перестала существовать. Река забрала их в дар – или в уплату за свое молчание.

На том берегу, под пронзительный плач женщин и скрежет зубовный мужчин, которые не смогли спасти, стояла мертвая тишина. Даже ветер стих, будто насытившись. Они были не шестью, а пятью семьями. Пятью осколками разбитого мира.

– Бездә вакыт юк. Күз яшьләре белән вакыт үтми, – глухо произнес Сабир, вода стекала с его бороды. (У нас нет времени. Слезами время не повернуть вспять).

Они двинулись дальше, в степь, не оглядываясь. За спиной – река-могила. Впереди – бескрайняя, безжалостная дала. У них не было выбора. Только надежда, которая с каждым часом таяла, как роса на утреннем ковыле.

Ветер, Қара Құйрық, теперь выл постоянно. Он выметал из-под копыт последние жалкие травинки, нес с собой прах былых орд и шепот арвахов – духов предков, не находивших покоя. Арман закутался в потертый чыба, но холод проникал глубже, в самую душу. Он нес не просто книгу. Он нес тяжесть решения, которое привело их к реке. Он нес память о лицах, исчезнувших в свинцовой воде.

– Абзый, смотри! – хрипло крикнул Дамир, прижимаясь к сестре.

На горизонте, где небо сливалось с землей в мареве, стояли они. Не всадники – воплощение самой Степи. Длинные пики, как сухие стебли ковыля, бөркі (шапки) из волчьего меха. Кони, шумами которых был ветер, недвижны. Это был дозор клана Ак-Шуба. Легенда гласила, что их бахсы умеют превращаться в волков, а их бий разговаривает с Тәңре через полет беркута.

Сердце Армана упало. После реки – это. Голод, холод, смерть позади и, возможно, смерть впереди. Женщины инстинктивно закрыли лица краями өрпеш, но не от стыда, а чтобы скрыть ужас в глазах. Дети притихли, в их взглядах не было страха – только пустота крайнего изнеможения и смутное любопытство.

– Тынышлан! (Успокойтесь!), – тихо, но властно сказал Арман своей горстке людей. – Алар безне күрделәр. Хәзер – безнең сүзебез яки безнең догабыз гына ярдәм итә ала. (Они нас уже видят. Теперь только наше слово или наша молитва могут помочь.)

Один всадник отделился и медленной, нарочито спокойной рысью направился к ним. Молодой, с лицом, высеченным ветром из бронзы, в күбе (степном халате), отороченном волчьим мехом. Его взгляд, цвета пасмурной степи, был оценивающим и отстраненным. Он осмотрел жалкий караван, задержался на пустой, мокрой еще телеге, что шла последней – телеге ткачей, на которой теперь везли лишь немногих спасшихся детей, взятых другими семьями.

Он остановил коня в двух шагах. Тишина была оглушительной, нарушаемой лишь свистом ветра в ушах и всхлипом самого младшего ребенка.

– Селәм, қонақтар, – голос был низким, без угрозы, но и без привета. Просто констатация. Здравствуйте, гости. – Қай жерден? Қайда барасыз? (Откуда? Куда путь держите?)

Арман сделал шаг вперед, чувствуя, как дрожат колени от усталости и горя. По неписаному закону степи, отвечать должен старший мужчина. Он медленно, с почтительным жестом, вынул из-за пазухи китап, а поверх бархатного переплета положил свое чулпы – серебряную нагрудную подвеску тончайшей филиграни, на которой волк, символ свободы, был оплетен корнями Древа Жизни.

– Без – алты йорттан качкан идем. Едиль – берсен алып китте. Хәзер – биш йорт, – сказал он сначала на своем родном языке, голос срывался. Затем, собрав всю волю, на ломаном, но понятном ногайском: – Без – Болгар йорттан. Безнең өй – җимерелде. Йортсыз, илсез калдык. Дала – безнең соңгы өмет. (Мы бежали из шести домов. Едиль унес один. Теперь – пять домов. Мы – из Булгарских домов. Наш дом разрушен. Остались без дома, без родины. Степь – наша последняя надежда.)

Глаза всадника, которого звали Эрке, сузились. Он не смотрел на изможденные лица. Его взгляд был прикован к чулпы. Бөре – волк. Священный предок-тотем его клана. Но оплетенный чужим, сложным узором, словно дух степи попал в сети какого-то иного мира. Это не могло быть случайностью. И река, забравшая одну из семей… Степь всегда берет плату. Возможно, она уже взяла свою долю.

Мгновение, длиною в вечность, Эрке молчал, изучая Армана, его людей, их мертвые от горя, но все еще не сломленные глаза. Он видел ремесленные инструменты, торчащие из повозок, видел осанку Армана – осанку ученого, а не воина. Қонақ… Гости. Или қорлық – добыча. Усталые, безоружные, но не раболепные. И с волчьим знаком.

Он резко развернул своего төбета (иноходца) обратно к холму.

—Иле! – бросил он через плечо, не глядя. Идите за мной.

Это не было милостью. Это не было приговором. Это была отсрочка. Отсрочка, за которую, как знал Арман, сполна придется заплатить трудом, покорностью, а может, и кровью. Но в этот миг, под леденящим дыханием Қара Құйрық, это означало одно: сегодня они не умрут. А в степи «бүген» – сегодня – это единственная реальность, которую стоит учитывать.

Пять семей, пять очагов, потухших на родной земле и еще не зажженных на новой, двинулись вслед за всадником, уходя в неведомое чрево Степи.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ТЕНИ ВОЛКА И ДЫМ ОЧАГА

Путь к стойбищу занял остаток дня. Эрке ехал впереди, не оборачиваясь, его спина была прямым и неумолимым продолжением спины коня. За ним, словно привязанные невидимой веревкой отчаяния, брели пять уцелевших семей. Их ноги, обутые в стоптанные ичиги (сапоги) и поршни, вязли в осенней сазме – размокшей, холодной грязи.

Лира шла рядом с телегой, где на грудах домашнего скарба сидели двое осиротевших детей ткачей – семилетний Мансур и пятилетняя Зухра. Девочка безутешно плакала, зовя мать. Мальчик же смотрел вперед широкими, сухими глазами, в которых был не детский, а древний, степной холод. Лира накинула на их плечи свой салим (шаль), пытаясь унять дрожь. Ее собственное сердце было похоже на комок заледеневшей земли.

Она смотрела на всадника. На легкую, почти танцующую походку его төбета, на уверенную посадку. Он был частью этого пейзажа – холмов, ковыля, низкого свинцового неба. Они же были здесь инородным телом, сором, прибитым к берегу неведомого моря.

– Апай, алар безне ашармы? (Сестра, они нас съедят?) – тихо спросил ее брат Дамир, сжимая рукав ее платья.

– Юк, Дамир, – ответила Лира, больше из упрямства, чем из уверенности. – Алар безне куркытмаска кирәк. Без – кешеләр, алар да – кешеләр. (Нет, Дамир. Они не должны нас пугать. Мы – люди, и они – люди).

Но в глубине души она сомневалась. Люди ли? Или дала ияләре – духи степи, принявшие облик всадников?

Первый признак жизни появился как запах. Сперва едва уловимый, затем все более явственный – терпкий, живой, знакомый и чуждый одновременно. Это был запах дыма, сваленного войлока, кислого молока и шерсти. Запах чужого дома.

Затем послышались звуки. Нестройное блеяние овец, резкий лай тобетов – степных овчарок, похожих на волков, и далекий, но чистый звук кобыза – смычкового инструмента, плач которого был похож на голос ветра в тростинках.

Они обогнули холм и увидели аил.

Для татар-горожан, привыкших к улицам, мечетям и срубным домам, это зрелище было одновременно жалким и величественным. Никаких стен. Никаких постоянных домов. Только кииз үйлер – войлочные юрты, разбросанные по широкой лощине, как гигантские серые грибы, выросшие после дождя. Их островерхие крыши-шаныраки (верхние обручи) упирались в небо, подобно наконечникам копий. В центре стояла юрта побольше и наряднее, с аппликациями в виде волчьих следов и солнечных лучей. Вокруг нее, как планеты вокруг светила, теснились другие. Дым из труб-тындық стелился низко, сливаясь с туманом.

У окраины аила, на коновязи-тұяқтас, стояли десятки лошадей. Не низкорослые татарские лошадки, а высокие, сухопарые степные аргамаки с длинными шеями и умными, настороженными глазами.

Все замерло. Работавшие у юрт женщины в длинных көйлек (платьях) и стеганых кәмзолах остановились, уставившись на пришельцев. Дети, игравшие с ягнятами, притихли. Из-за юрт вышли мужчины, положив руки на рукояти акинаков (коротких мечей). Молчание было густым, как катык (густой йогурт).

Эрке что-то крикнул на своем языке. Один из мужчин, седой как лунь, с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем степные овраги, кивнул и скрылся в большой юрте.

– Тыныш торыгыз, – коротко бросил Эрке через плечо. Стойте смирно.

Арман почувствовал, как все взгляды впиваются в него, в его чыба, в его калфак (головной убор) жены. Он был абстрактным воплощением Чужака. Он распрямил спину, вспомнив слова отца: «Күренешең – синең ныклыгың. Күз карашың – синең намусың.» (Твоя осанка – твоя крепость. Твой взгляд – твоя честь.)

Из большой юрты вышел не седой старец, а женщина. Лет пятидесяти, но несшая свой возраст с царственным достоинством. Ее волосы, заплетенные в две сложные косы, были черны, как смоль, с проседью у висков, подобной инею на черной земле. На ней был темно-синий көйлек, расшитый серебряными нитями в виде спиралей и волчьих клыков. На груди – амулет из берцовой волчьей кости. Ее глаза, цвета старого темного меда, обвели беженцев бесстрастным, оценивающим взглядом. Это была Айла, бахсы и ак-сүйек (аристократка) клана.

За ней вышел сам Бий – вождь. Бораш-батыр. Он был невысок, приземист и широк в плечах, как старый дуб. Его лицо, обветренное до цвета старой меди, не выражало ничего. Но в глубоко посаженных глазах горел острый, как лезвие, ум. Он опирался на посох с набалдашником в виде волчьей головы.

Айла подошла к Эрке. Они обменялись тихими фразами. Шаманка бросила взгляд на чулпы, все еще лежавшее на книге в руках Армана. Затем ее взгляд встретился с взглядом Лиры. И Лире показалось, что она видит не ее лицо, а что-то за ним, внутри, как будто смотрит на пламя сквозь дым. Лира не отвела глаз, хотя по спине пробежали мурашки.

Бий медленно подошел к Арману. Он не смотрел ему в лицо. Он смотрел на его руки – на длинные, тонкие пальцы ученого, на синие чернильные пятна у ногтя большого пальца.

– Исемең кем? (Твое имя?) – спросил он хриплым, но ясным голосом.

– Минем исемем Арман. Без – болгар кавеменнән. (Меня зовут Арман. Мы из болгарского народа.)

– Ничек тел беләсең безнең телне? (Откуда знаешь наш язык?)

– Безнең китапта… безнең тарихта язылган. Дала белән болгар кавеме бервакыт күрше булган. (В наших книгах… в нашей истории написано. Степь и болгарский народ когда-то были соседями.)

Бий медленно кивнул, как будто это не было для него новостью.

–Қандай қолың бар? Қандай белемең бар? Далада ут пен судан басқа хаксыз бер нәрсе жоқ. (Какое у тебя ремесло? Какое знание? В степи ничто не дается даром, кроме огня и воды.)

Арман сделал глубокий вдох. Настал момент истины.

–Мин – мугаллим. Китап уку, язу өйрәтәм. Менә, бу – безнең китабыбыз. (Я – учитель. Учу читать, писать книги. Вот это – наша книга.) Он осторожно приоткрыл переплет, показывая страницы с арабской вязью и руническими пометками на полях. – Безнең эчендә тимерче, кием тегүче, терлекче, дару үләннәрен белүче бар. (Среди нас есть кузнец, портной, скорняк, знающий травы.)

Из толпы ногайцев раздался насмешливый голос молодого воина:

–Темирши болмайды, ол текше отыратын адам! (Это не кузнец, это человек, заставляющий сидеть на месте!)

Послышались сдержанные смешки.

Бий не обернулся. Его глаза все еще изучали книгу.

–Булгарларда – шәһәрләр, таш йортлар. Бізде – киіз үй, жылқы, қой. Сіз біздің жолымызда не істей аласыз? (У болгар – города, каменные дома. У нас – войлочная юрта, лошади, овцы. Что вы можете сделать на нашем пути?)

Арман почувствовал, как потеют ладони. Он понимал подтекст: «Вы – мягкие, оседлые. Мы – жесткие, кочевые. Вы – обуза».

–Безнең кулларыбыз белемле. Без сезнең атларыгызга ат җиһазы ясый алабыз. Киемегезне ныграк, матуррак итеп тегә алабыз. Балаларыгызга саннарны, дөньяның иле-шәһәрен өйрәтә алабыз. Без – сезнең кулларыгыз була алабыз. Күзләрегез була алабыз, башка телләрдә сөйләшкәндә. (Наши руки знают ремесла. Мы можем сделать сбрую для ваших коней. Сшить вашу одежду прочнее, красивее. Научить ваших детей числам, странам мира. Мы можем быть вашими руками. Можем быть вашими глазами, когда говорят на других языках.)

Тишина повисла снова. Бий перевел взгляд на женщин и детей, замерших у телег. На их испуганные, но еще не рабские лица. На пустую телегу ткачей.

Айла вдруг заговорила, ее голос был низким и мелодичным, как гудение струны:

–Қара шаңырақтың астында бір түн болса да, қонақ – құдайдың көзқарасы. Тәңре бір түнге бір жер берді. Бірақ таң атып, талап көтергенше, шешім қабылданады. (Даже на одну ночь под черным шаныраком гость – взгляд Бога. Тенгри дал нам одно место на одну ночь. Но решение будет принято до восхода солнца и подъема требований.)

Это был не приговор. Это было промежуточное решение. Ночлег.

Бий ударил посохом о землю.

–Эрке! Оларға бос қыстаудағы ескі киіз үйді көрсет. Ашағын өзді алмайды. Отынды өздерің іздеңдер. Аттарыңызды, буйыртқыларыңызды өз қарауылдарыңа алыңдар. Ешкім оларға жақындамасын, олар да ешкімге жақындамасын. (Эрке! Покажи им старую войлочную юрту на пустой зимней стоянке. Еду у нас не отнимают. Дрова ищите сами. Своих лошадей, волов держите под своей охраной. Никто к ним не приближается, и они ни к кому не приближаются.)

И, повернувшись к своему народу, добавил громко, чтобы слышали все:

–Бұлар – Тәңренің сынақ етіп жіберген қонақтар. Бір түн. Кім қолын көтерсе, менің қолымнан өтеді. (Это – гости, посланные Тенгри в испытание. На одну ночь. Кто поднимет на них руку, тот через мою руку переступит.)

Толпа зашумела, но расступилась. Приказ Бия был законом.

Эрке кивком указал направление – к одинокой, потрепанной юрте на окраине аила, у самого подножия холма. Это было унизительно и милосердно одновременно. Их не пустили в круг живых юрт, но и не оставили умирать в степи.

Пять семей, пять потухших очагов, поплели к своему временному, холодному и чужому убежищу. За спиной они чувствовали на себе сотни глаз – любопытных, враждебных, безразличных. Степь приняла их под свой кров, но показала свое истинное лицо: оно было суровым, недоверчивым и готовым в любой миг вытолкнуть их обратно в ночь.

Лире, когда она переступала порог темной, пропахшей пылью и старым дымом юрты, вдруг показалось, что она слышит тихий вой волка где-то очень далеко, на вершине холма. Или это был все тот же ветер, Қара Құйрық, вывший свою вечную песню о свободе и одиночестве.

Они были внутри. Дверь-есік закрылась. Темнота сомкнулась над ними, густая и почти осязаемая. Где-то в ней зашептались дети. Кто-то из женщин тихо заплакал.

– Зажгите огонь, – сказал Арман, и его голос прозвучал громко, как выстрел, в темноте. – Безнең беренче утны ягарга кирәк. (Нам нужно зажечь наш первый огонь.)

Их первый огонь на чужой земле. Огонь, который должен был стать заявкой на жизнь. Пусть даже всего на одну ночь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПЕРВЫЙ ОГОНЬ И ЧУЖОЕ НЕБО

Той самой ночью они зажгли свой первый огонь.

Это был жалкий, дымный огонек, разведенный из сухого кыя (бизоньей травы), который Дамир с мальчишками наскреб под стенками юрты, и нескольких тонких веток тальника, припасенных в дороге. Дым, не находя привычного выхода в тындық (дымовое отверстие) – отверстие вверху юрты было закрыто войлоком снаружи, – стлался по земле, щекоча горло и выедая глаза. Но это был их огонь. Огонь, зажженный их руками на земле, которую им – пусть на одну ночь – позволили считать своим кровом.

Юрта была старой. Войлок кииз местами истлел и пропускал свистящие щели, через которые заглядывали звезды – холодные, чужие, не те, по которым они сверяли путь в родных краях. Пол был земляной, утоптанный до каменной твердости бесчисленными поколениями неведомых им людей. Пахло пылью, старым дымом, овечьей шерстью и чем-то еще – терпким, животным, словно дух самого кочевья впитался в землю.

Семья Армана, кожевники Сабира, ювелиры, гончары и сироты из семьи ткачей – все сорок три души – разместились в тесноте, не снимая верхней одежды. Тишина была звенящей, нарушаемой только сдержанными всхлипами, скрипом телег снаружи и далеким, леденящим душу воем тобетов.

Арман сидел у самого входа, спиной к войлочной стене, положив китап на колени. Он не молился вслух. Он просто смотрел на трепетное пламя, и слова из книги сами вставали в памяти: «Җир сезгә тынычлык бирсен, күк сезгә йолдызларны юл күрсәтсен…» (Да даст вам земля покой, да укажут вам небеса путь звездами…). Звезды здесь указывали на чужое небо.

– Арман-абзый, – тихо позвал его Сабир, укутывая в общий тушак (кошму) своих младших детей. – Иртәгә… алар безне куачакмы? (Завтра… они прогонят нас?)

– Тәңре белә, – устало ответил Арман. (Тенгри ведает). Но тут же, спохватившись, добавил: – Ләкин без үзебезне күрсәтергә тиеш. Без файдалы булырга тиеш. (Но мы должны себя показать. Мы должны быть полезными.)

В углу, среди гончаров, поднялся ропот. Гали, мастер по обжигу, человек с горячими глазами и вспыльчивым нравом, говорил сдавленно:

–Нәрсәгә файдалы? Алар атларда утырып чабалар, без авыр арбаларны тартабыз. Алар кумыс эчәләр, безнеке хайван ите хәрам! Без аларга кирәк түгел! (Чем полезными? Они скачут на конях, а мы тащим тяжелые телеги. Они пьют кумыс, наше мясо – харам! Мы им не нужны!)

– Тыныч, Гали! – вмешалась женщина, жена ювелира Марьям-апа. – Алар безне үтермәделәр. Бер кичлек терәк бирделәр. Бу – бик күп. (Тише, Гали! Они нас не убили. Дали пристанище на ночь. Это уже много.)

– Үтермәсәләр дә, кол итеп алырлар, – мрачно пробурчал Гали, но замолчал, встретившись взглядом с Арманом.

Лира, прижав к себе Зухру, которая наконец уснула, слышала этот спор, но мысли ее были далеко. Она смотрела не на огонь, а в темноту, в угол юрты. Там, в тени, ей чудилось слабое, зеленоватое мерцание, будто светлячок забрел под войлок. Но это был не свет. Это было ощущение. Ощущение тихой, застарелой боли, исходившей от самой земли под ними. Как будто эта земля, эта юрта, давно ждала не дров и не людей, а чего-то иного. Какого-то слова. Или знака.

Она не сказала об этом никому. Ее дар – видеть незримый недуг земли, растений, а иногда и животных – всегда был ее тихой тайной, которую даже отец считал лишь «тонким чутьем садовода». Здесь, в этой насыщенной духами степи, это чувство обострилось до почти физического контакта.

Таң – рассвет – пришел быстро и безжалостно. Холод, сквозь щели, стал таким, что казалось, дышишь ледяными иглами. Огонь погас. Первыми проснулись дети, их плач разорвал короткую забытье.

Арман, одеревеневший от скованности, первым выбрался наружу. Воздух был чист, прозрачен и так холоден, что звенел в ушах. Стояла серебристая, морозная мгла. Аил клана Ак-Шуба уже просыпался. Женщины, окутанные паром, доили кобылиц у коновязей. Мужчины седлали коней. От большой юрты Бия поднимался ровный столб дыма. Жизнь кипела, не обращая на них ни малейшего внимания. Они были невидимыми, как призраки на своем островке заброшенной зимней стоянки – қыстау.

И тут Лира увидела первый знак.

К их юрте, семеня босыми ногами по инею, бежал ногайский мальчик лет восьми. На нем был стеганый кәмзол, а в руках он нес что-то, завернутое в грубую ткань. Он остановился в десяти шагах, уставившись на Лиру и Дамира широкими карими глазами, полными неудержимого любопытства и никакого страха.

– Селәм, – хрипло сказал Арман, пытаясь улыбнуться.

Мальчик не ответил на приветствие. Он вытянул руку с узелком.

–Апам әтті. Ашаңдар. Сіздердің балаларыңыз ашты. (Сестра сказала. Ешьте. Ваши дети голодные.)

Лира осторожно подошла и взяла сверток. Развернула. Внутри лежали шесть плоских, сухих лепешек-баурсаков и кусок құрт – сушеного соленого творога. Еда бедняков, но еда. Знак милости, но не принятия. Милости от какой-то безвестной ногайской женщины, пожалевшей детей.

– Рәхмет, – тихо сказала Лира. (Спасибо).

Мальчик, добившись своего, обернулся и убежал, не оглядываясь.

Этот маленький жест, как луч солнца, растопил лед в душе у многих. Но ненадолго.

Через час появился Эрке. Он был не один. С ним был другой всадник, постарше, с жестким, недобрым лицом – Досжан, один из тех, кто смеялся накануне. Они подъехали и, не слезая с коней, окинули беженцев оценивающим взглядом, как скот на продаже.

– Бий шақырды. Сен, аксакал, және сенің бірнеше қолдарың, – Эрке указал на Армана, а затем жестом обвел мужчин-ремесленников. (Бий зовет. Ты, старейшина, и несколько твоих рабочих рук.)

– Барырга кирәкме? – спросил Арман, стараясь звучать твердо. (Нам идти?)

– Жөн, егер ол сені шақырса, – бросил Досжан, и в его тоне сквозило презрение. (Да, если он тебя позвал.)

Арман кивнул Сабиру, Гали (несмотря на его ворчание) и еще двоим – ювелиру и самому крепкому из гончаров. Они пошли, чувствуя себя раздетыми догола под тяжелыми, изучающими взглядами всадников.

Лира наблюдала, как они удаляются к большой юрте. Сердце ее билось тревожно. Она обернулась к своим – к женщинам, старикам, детям. Они стояли, потерянные, среди чужого мира. И тогда ее взгляд упал на колодец – недалеко от их юрты, у подножия холма. К нему шла протоптанная тропа, но сейчас там никого не было. Вода. Первая необходимость.

– Дамир, ки, безгә су ашырыйк, – сказала она брату, беря пустой медный кувшин из телеги. (Пойдем, принесем нам воды.)

Подойдя к колодцу – простому срубу с воротом и кожанным ведром – Лира почувствовала то же самое, что и в юрте, но сильнее. Тупая, ноющая боль, исходившая из глубины. Не физическая, а словно тоска самого источника. Она заглянула внутрь. Вода была темной, стоячей. Запах стоял затхлый, неприятный.

– Су начар, – пробормотал Дамир, сморщив нос. (Вода плохая.)

Лира опустила ведро. Оно зацепилось за что-то на полпути. Подняв его с трудом, она увидела, что в воде плавают гниющие стебли тростника и тина. Колодец был засорен, почти отравлен. Его, видимо, давно не чистили, поскольку эта зимняя стоянка использовалась редко.