Канитель: второй уровень

Она потянула нить, затянула узелок и вдруг почувствовала странное.

Не иглой. Кожей.

Как будто кто-то снаружи подошёл к двери и поднёс к щели не лицо, а лес. Не запах леса. Сам лес.

Барсик перестал мурлыкать. Усы у него дёрнулись, глаза сузились, хвост медленно пошёл туда-сюда, как маятник. На секунду кот стал похож не на домашнего, а на какого-то древнего зверя, которому дали квартиру в Москве в обмен на службу.

Колокольчик над дверью не звякнул. Дверь просто приоткрылась, будто сама не решила, можно ли впускать то, что за ней стояло.

И вошёл Гоша.

Не в том виде, в каком он был в лесу, с листьями в волосах и корой в голосе, а будто чуть «приспособленный» под город: куртка тёмная, ворот поднят, на запястье какие-то браслеты, похожие на модные, но, если приглядеться – сплетённые из тончайших корешков. Волосы собраны, но не до конца: всё равно из них торчала одна маленькая веточка, упрямая, как его характер.

Он остановился на пороге, вдохнул и скривился.

Город был ему как химия на язык.

Алиса улыбнулась непроизвольно. Сердце дёрнулось, как нитка, которую потянули из ткани.

– Ты… сам пришёл? – спросила она тихо. – Через асфальт?

– Я не «сам», – ответил Гоша, глядя на неё разноцветными глазами. – Я по нитке. По твоей. Она тянет. Она зовёт. А ещё… – он сделал шаг внутрь и чуть тише добавил: – Лес беспокоится. Не просто так.

Барсик поднялся, потянулся и, не торопясь, как хозяин, подошёл к Гоше. Понюхал. Секунду подумал. И вдруг боднул лбом его колено, словно ставил печать: свой.

Гоша чуть удивлённо опустил руку и погладил кота по загривку.

– Страж твой… не шутит. Видит больше, чем люди.

– Он у меня главный по безопасности, – попыталась пошутить Алиса, но шутка вышла натянутой.

Она чувствовала, что Гоша пришёл не за лаской и не за чаем.

Гоша медленно прошёл в глубь ателье. Он ничего не трогал руками, но Алиса видела: он «слушает» пространство, как слушают дерево по стволу – живое или сухое. Встал у стены, где стоял фикус (живой, настоящий, не декоративный), и фикус будто выпрямился, словно встретил начальство.

Потом Гоша опустил взгляд на пол. Плитка была новая, светлая, дорогая. Алиса ею гордилась: выбрала сама, уложили хорошо, без щелей, без «гуляющих» углов. Чисто, крепко, по-московски. Но теперь, прямо у плинтуса, в стыке между плиткой и стеной, проступало что-то странное.

Сначала казалось – тень. Потом – пятно. Потом – как будто тонкая зелёная бахрома.

Алиса наклонилась.

– Мох? – неуверенно сказала она. – Откуда здесь мох? Тут же сухо.

Гоша присел, провёл пальцами по «зелени» и резко отдёрнул руку, будто обжёгся.

На подушечке пальца осталась не влага и не земляная крошка, а гладкая, холодная пыль. Как микропластик. Как стёртая с дешёвой игрушки крошка.

– Это не мох, – сказал Гоша очень ровно. И чем ровнее был его голос, тем страшнее становилось.

Он снова прикоснулся, осторожнее. Зеленоватая бахрома дрогнула и словно «собралась» в рисунок: ровные, одинаковые чешуйки, как у искусственной ёлки. И блеснула едва заметным неоновым отливом, который в природе не встречается.

– Неправильные корни, – тихо произнёс он. – Мёртвое, которое притворяется живым. Пластиковое.

Алиса почувствовала, как внутри у неё что-то сжалось. Не страх даже. Стыд. Такой, который приходит, когда понимаешь: ты впустил гадость в дом не потому, что тебя силой заставили, а потому что ты отвлёкся.

– Может, это просто… – начала она, подбирая слова. – Может, это реагент с улицы? Зелёная краска? Или… не знаю… плесень?

Гоша поднял на неё глаза. В зелёном было гневно, в карем – больно.

– Вера говорила: в городе технологии режут живое. Но это… это не просто город. Это след. Чужой след.

Он встал и прошёл вдоль стены, как хищник, который ищет слабое место в заборе. Плитка под его шагами на секунду казалась чуть влажной, будто под ней дышала земля. Но «дыхание» было тяжёлым, неправильно ровным.

И тут Алиса заметила ещё одно: тонкие ниточки «зелени» появлялись не только у плинтуса. Они ползли к ножке стола, где стояла швейная машинка, и цеплялись за тень от стула.

Барсик снова зарычал, и звук был такой, будто кот ругается на электричество.

– Это откуда-то пришло, – сказала Алиса, стараясь держаться. – Но мы уберём. Я сейчас… я…

Она машинально потянулась к щётке, к тряпке, к бытовому. У неё это всегда работало: если что-то страшно, делай простое. Стежок за стежком, уборка за уборкой.

Гоша перехватил её руку. Не грубо. Крепко.

– Не трогай. Ты не понимаешь.

– А ты понимаешь? – вспыхнула Алиса, и голос её вдруг стал не «городской ведьмы», а просто уставшей девушки, которая много тащила на себе и вдруг столкнулась с ещё одной проблемой. – Гоша, я здесь работаю. Я не могу закрыть ателье из-за… из-за кусочка пластика

– Из-за кусочка? – повторил он, и в этом слове было презрение к самой идее «кусочка», когда речь о корнях.

Он отпустил её руку. Глаза у него потемнели.

– Ты впустила сюда не просто «пластик». Ты впустила правила, по которым этот зелёный пластик растёт.

Алиса нахмурилась.

– Какие ещё правила?

– Такие, – сказал Гоша, и голос у него стал почти лесным, шершавым. – Здесь всё должно быть «красиво», «быстро» и «масштабируемо». Здесь даже твоя магия становится услугой. Рекламой. Контентом.

Алиса вздрогнула.

– Я не делаю контент. Я шью людям вещи.

– Ты шьёшь людям души, – резко сказал Гоша. – И город это жрёт. А кто-то научился жрать ещё лучше. Через тебя. Через твоё место.

Слово «кто-то» повисло между ними как тень с именем.

Алиса сразу поняла, о ком он. О Константине. Она не произнесла имя вслух, но у неё дрогнули губы, и Гоша это увидел.

– Он приходил, – сказал леший. Не спросил. Утвердил.

– Приходил, – ответила Алиса, и внутри у неё поднялась злость. Не на Гошу даже. На то, что она снова должна оправдываться. – И что? Он предложил помощь. Деньги. Рекламу. Возможности. Чтобы я могла шить больше. Чтобы я могла…

– Чтобы ты стала витриной, – перебил Гоша.

– Чтобы я перестала выживать, – тихо сказала Алиса, и это было честно.

Гоша замолчал. Тишина в ателье стала плотной, как войлок.

Алиса продолжила, уже жёстче:

– Я устала, Гоша. Я не железная. Я не дерево. Я не могу жить только на «чистом смысле». У меня аренда, налоги, ткань, нитки, клиенты, которым нужно быстро и «как у людей». И я хочу, чтобы это место жило. Я хочу, чтобы я жила.