Реквием по тому кого не было

Магомед Омаров

Реквием по тому кого не было

Запах, который уже не вернётся вот начало конца всех историй. Не пафосного конца, а тихого, бытового, как остывшая зола в пепельнице. Этот запах был пыль на солнце после дождя, смешанная с дыханием старого паркетного пола в доме, которого больше нет. Не в смысле сгорел. Его просто продали. Вывезли вещи, вытерли тряпкой пыльные квадраты на полу от ножек шкафа, и он стал чужим. А запах остался жить в памяти как заложник чёткий, ясный, бесполезный. Или вот: сломанная заколка. Пластмассовая, сиреневая, в виде бабочки. Она лежала на асфальте у подъезда, и ты в семь лет поднял её, чувствуя, что совершаешь что-то важное спасаешь красоту. Потом она десять лет валялась в коробке с «самым ценным», а потом её выкинули при переезде. И смысл того жеста спасти бабочку от асфальта растворился, как спирт на воздухе. Осталась только странная, щемящая пустота на месте когда-то огромного чувства.

Жизнь – это не поиск смысла. Это каталогизация потерь. Ты аккуратно, как архивариус, раскладываешь по папкам: «Запахи», «Сломанные вещи», «Люди, которые стали призраками раньше, чем умерли».

И с каждым годом папки становятся толще, а сам ты легче, прозрачнее.

Любовь… Любовь в этой системе не огонь, а тень от него. Она появляется, когда свет падает под определённым углом. И ты можешь бесконечно смотреть на эту дрожащую на стене тень, ласкать её контуры, плакать от её красоты. Но стоит сдвинуть источник света и её нет. Была ли она?

– Да.

Но её существование целиком зависело от чего-то другого, мимолётного и неуправляемого.

И мы всё равно ищем эти тени. Коллекционируем их. Пишем о них книги. Потому что, когда ты описываешь тень ты по косвенным признакам восстанавливаешь и свет, и предмет, и стену. На мгновение мир становится объёмным. А потом строка заканчивается. И снова плоский лист, белый шум, тихий гул в ушах.

Эта книга не о том, как найти смысл. Она опись теней. Чтобы, перелистывая её в один особенно тихий вечер, ты мог пальцем провести по строчкам и сказать: «Да. Это было. И этого больше нет. И это… было достаточно, чтобы оправдать тот шум в ушах, тот серый свет за окном, эту необъяснимую усталость в костях».

Он часто думал о вещах, которые переживут его. Не о памятниках или книгах, а о простом. О потертой медной ручке на двери его подъезда. Её отполировали до блеска тысячи ладоней: грузных, детских, дрожащих от старости. Она будет холодной и гладкой ещё долго после того, как его ладони станут пылью. И какая-то другая рука, ещё не рождённая, ляжет на это место, не зная, что здесь когда-то оставался отпечаток его тепла – на секунду, пока он рылся в кармане за ключами.

Это и есть самое тихое предательство мира: его равнодушная непрерывность. Дерево за окном будет шуметь листьями, даже когда некому будет его слышать. Искусственная елка с новогодними игрушками и гирляндой оставленная на балконе, которые он купил на новый 2025 год перед приездом Марии чтобы создать дух праздника для неё, будет стоять и светиться тем же тоном для кого-то другого. Мелодия, от которой когда-то сжималось сердце, будет играть в наушниках у незнакомца, просто как фон для поездки в метро или автобусе.

Мы не умираем в один момент. Мы умираем частично и постепенно, теряя свои привязки. Вот сегодня умерла часть тебя, которая знала наизусть номер телефона первого друга. Он давно не звонит, но сам факт, что цифры хранились в памяти, как запасной ключ под ковриком делал того мальчика живым. Ключ выбросили, а с ним и комнату, к которой он подходил.

Любовь – самый эффективный механизм такого распада. Она не просто уходит. Она разбирает тебя на запчасти, чтобы забрать с собой самое ценное. Ты отдаёшь ей не только будущее, но и куски прошлого: теперь фильм или музыка которые ты любил, принадлежат ей. Улица, на которой вы смеялись, принадлежит ей. Определённый оттенок летнего августовского неба ей. Она уносит это, даже если сама уже не хочет. И ты остаёшься инвалидом памяти: вокруг полно мест и вещей, которые ты больше не можешь использовать, потому что они заминированы её отсутствием.

И, может быть, смысл не в том, чтобы собрать себя обратно. А в том, чтобы научиться ходить по этому минному полю с осторожной, болезненной грацией. Замечать, как нога наступает на ту самую плитку, где её тень падала рядом с твоей. Чувствовать взрыв тишины внутри и не падать, а просто замедлять шаг. Дышать. И идти дальше, уже зная, что под ногами не просто асфальт, а кладбище твоих же прежних версий.

Писать об этом всё равно что пытаться описать форму пустоты. Ты берёшь слова, как гипсовый порошок, смешиваешь с водой боли и заливаешь в невидимую полость. На секунду получается слепок хрупкий, с пузырьками воздуха. Вот он, твой утраченный мир. Потом он рассыпается в пыль. Но сам жест попытка создать форму из ничего в этом жесте и живёт что-то упрямое, почти животное. Желание сказать: «Я был здесь, мне было радостно и больно, грустно и весело. И это имело значение, хотя бы для меня».

Не музыка. А конкретный звук. Например, скрип половицы в том самом месте, у кровати. Тот самый, который заставлял ворчать отца: «Надо починить». Но никогда не чинили. И этот скрип стал знаком: всё в порядке, кто-то дома, жизнь течёт в знакомых берегах. Потом, дом продали, и новая семья, наверное, сразу заменила половицу. И тот звук умер. Не постепенно, а сразу. И вместе с ним умер целый пласт реальности тот, в котором этот скрип что-то значил.

Мы коллекционеры таких мёртвых звуков. Тихих щелчков выключателей в квартирах, где нас больше нет.

Специфического гула конкретного холодильника. Стука колёс поезда по стыкам на участке пути, который ты уже десять лет не ездил. Это архив, к которому нет доступа. Он просто есть. И ты знаешь, что никогда его не откроешь.

А потом оказывается, что и люди – это, в сущности, тоже набор таких звуков, запахов, привычных движений. Манера поправлять волосы. Способ покашливать перед тем, как сказать что-то важное. Особый смешок сквозь нос. Когда человека не становится, исчезает не абстрактная «душа». Исчезает эта конкретная физическая мелодия, которую больше никто не сыграет. Вселенная её не воспроизведёт. Она стёрта навсегда.

И самое горькое это когда ты ловишь себя на том, что начинаешь забывать детали. Сперва уходит точная тональность голоса. Потом как именно дрожала его рука, когда он устал. Остаётся лишь общее ощущение, смутный силуэт. И ты в ужасе пытаешься вызвать в памяти хотя бы одну чёткую ноту, а не можешь…

Это второе, более медленное умирание. Когда память сама начинает хоронить то, что хранила.

И любовь… Любовь это добровольное согласие на такую будущую казнь. Ты сознательно обогащаешь свой внутренний архив ещё одной уникальной, ни на что не похожей коллекцией: как она спит, завернувшись в одеяло; как бормочет сквозь сон; как щурится утром от света. Ты знаешь, что однажды это станет пыткой вспоминать. И всё равно собираешь. Потому что иначе пусто. А пустота страшнее любой боли.