Боги Могущества

Михаил Коневин

Боги Могущества

Часть первая

Вдруг звёзды в небе станут ярче,

И мир очнётся ото сна,

И боги, восстав из небытия,

Напомнят нам, кто мы на самом деле!

Пролог. Путь домой.

Дорога домой заняла трое суток. Этого времени хватило, чтобы паутина фронтового напряжения понемногу расползалась по швам, уступая место дрожи предвкушения. Он думал о горячем чае на кухне, о диване, о смехе. Мечтал забыться. Но в тишине вагона его преследовало иное воспоминание – не из войны, а старше. Город из белого мрамора под двумя лунами. И чувство, что там он не чужой. Что там – его настоящий дом.

Поезд прибыл на рассвете. Маленький вокзал, пахнущий пылью и сладкой ватой. Людей почти не было. И вдруг – звонкий крик, пронзивший утреннюю тишину: «Папа! Папа!»

Он обернулся. К нему, спотыкаясь на слишком больших для неё ботиночках, неслась Аленка. А следом, с лицом, на котором смешались улыбка и слёзы, – Таня.

Всё остальное перестало существовать. Он встал на колено, широко раскрыв объятия. Маленькое тёплое тело врезалось в него с такой силой, что чуть не сбило с ног. Он вдохнул запах детских волос – шампунь «ромашка» и беззащитность. Через мгновение к этому комку счастья присоединилась Таня. Он обнял их обеих, закрыл глаза и поклялся себе в последний раз. Больше никогда. Никогда не отпускать. Никогда не подпускать этот мир к ним близко.

Война кончилась. Но он уже смутно чувствовал, что та, настоящая, та, о которой не пишут в газетах, – она только начинается. И он принёс её семена с собой, в самом своём нутре.

-–

Теперь переходим к Главе 1. Я углубил психологический портрет Михаила, сделал его конфликт более острым, а переход к изобретению – более логичным и вынужденным.

ГЛАВА 1. МЕЧТАРЬ

Тишина была для него самым страшным звуком. В ней оживали отголоски. Не взрывы – их гул он почти отфильтровал. Хуже было другое: тихий стон раненого, которого не смогли вынести, скрежет металла, предшествующий хлопку, и этот всепроникающий, давящий звон в ушах после залпа. А ещё – собственное сердцебиение, которое в тишине казалось незваным гостем, громким и неприличным.

Михаил открыл глаза. Рассвет. Полоска холодного света пробивалась между шторами, выхватывая из темноты знакомые очертания комода, экран телевизора, дверь. Рядом, тёплым согревающим комочком, спала Таня. Её дыхание было ровным и глубоким. Он осторожно, чтобы не разбудить, положил ладонь ей на бок, чувствуя под пальцами ребра, кожу, биение жизни. Девяносто дней мира. Иногда ему казалось, что он вот-вот начнёт верить.

Но по утрам его настигала память тела. Ладонь рефлекторно искала под подушкой шершавую рукоять автомата. Мышцы пресса напрягались, готовясь к резкому подъёму. Дыхание сбивалось. Он закрыл глаза и сделал упражнение, которому научил его армейский психолог: «Пять-четыре-три-два-один». Пять – вещей, которые видишь. Потолок, трещинка на потолке, свет от окна, узор на шторах, пылинки в луче света. Четыре – которые ощущаешь. Тяжесть одеяла, тепло Тани, прохладу воздуха на лице, шершавость простыни. Три – которые слышишь. Дыхание жены, отдалённый гул мусоровоза, скрип кровати. Два – которые чувствуешь на вкус и запах. Горьковатый привкус после сна, едва уловимый запах её духов. Один… Один – что он сейчас чувствует. Не страх. Пустоту. Глухую, звенящую пустоту, которую нужно чем-то заполнить, иначе она заполнит его сама.

Он был зол на эту пустоту. На свою беспомощность. На войну, которая не хотела его отпускать. На свою мечтательность, которая казалась теперь детской и глупой.

Встал, натянул треники, вышел на кухню. Автоматически поставил чайник. Деньги на счету ещё были – контрактники зарабатывали неплохо. Таня намекала на автомастерскую: «Руки у тебя золотые, клиенты потянутся». Идея была разумной, земной, правильной. Но внутри всё сжималось в холодный комок. Казалось, смирись он с этой «правильностью» – и та самая пустота проглотит его целиком.

Его спасали сны. Вернее, один и тот же сон, повторяющийся с настойчивостью набата. Он стоял не на Земле. Небо было цвета спелой сливы, по нему плыли две луны – серебряная и медная. Воздух звенел, как натянутая струна, а по улицам города из белоснежного, светящегося изнутри камня текли не вода, а жидкий свет. И он что-то создавал. Не собирал по чертежам, а именно творил – силой мысли и жеста материализуя сложные механизмы, арки, машины. Он чувствовал себя там своим. Более того – нужным.

А вчерашний сон был другим. Там не было города. Была шахматная доска, парящая в космосе. Фигуры были собраны из звёздной пыли и теней. И голос, не звучащий в ушах, а возникающий прямо в сознании: «Защити Короля. В нём – суть игры». Он проснулся с чётким пониманием: Король – это Аленка. И игра уже идёт.

Именно это и стало последней каплей. Он не просто боялся за неё. Он знал, что опасность реальна. Это знание приходило не из новостей, а из той же глубины, что и сны. Эхо войны слилось с предчувствием новой бури. Что, если однажды он проснётся, а её не будет? Что, если её не окажется во дворе, в садике, в соседней комнате? Эта мысль сводила с ума. Он должен был действовать. Не как мечтатель, а как солдат и отец. Защитить любой ценой.

Гараж стал его штабом. Здесь пахло машинным маслом, металлом и его прошлой, понятной жизнью механика. Здесь он чувствовал контроль. Идея браслета пришла сама собой – элегантного, живого, способного создавать силовое поле и быть маяком. Технические детали всплывали в голове готовыми пакетами: формулы сплавов, схемы энергораспределения, принципы пси-резонансной связи. Он не изобретал. Он вспоминал.

Первым делом он сделал «Чудо-Лего» для Аленки. Пробный шар. Если сработает – его путь верен. В тигле сплавились титан, магнитная руда, капля ртути и кварцевый песок по рецепту, которого нет ни в одном справочнике. Его руки двигались с непривычной уверенностью. Когда он вылил расплав в форму, получился невзрачный серебристый слиток. Но по мере остывания он начал светиться ровным, тёплым светом. Кубик Рубика, собранный из частиц иной реальности.

Проверить не успел – время вышло, пора было забирать дочь. Он оставил куб на верстаке, этот тускло пульсирующий артефакт, и помчался в сад.

Аленка, как всегда, была счастлива кататься на велосипеде. Возвращаясь домой, он нажал на пульт, ворота поползли вверх, и они въехали во двор, не слезая с велика. И тут она его увидела.

– Пап, а что это? – её глаза загорелись любопытством.

Он не успел ответить. Она соскочила с велосипеда и подбежала к верстаку. Её маленькая рука уверенно схватила куб.

У Михаила похолодело внутри. Он забыл его убрать!

Но ничего страшного не произошло. Аленка радостно трясла кубиком, а тот в ответ медленно менял цвет с серебристого на матово-белый, будто подстраиваясь под её прикосновение. Работал. И не причинял вреда. Облегчение было сладким и головокружительным.

Вечером она хвасталась игрушкой Тане. Та взяла куб, и её брови поползли вверх от удивления.

– Лёгкий… и тёплый? Как живой.

От неожиданности она выпустила его из рук. Кубик с глухим стуком ударился о пол и почернел, словно обиделся.

За ужином Таня расспрашивала его с беспокойством.

– Миш, откуда ты такое выдумал? Он точно безопасный?

– Абсолютно, – он пытался звучать убедительно. – Ты же сама держала. Просто… новый композит. Эксперимент.

В этот момент Аленка подбежала к столу и протянула им куб. Точнее, не куб. Это была фигурка кошки, идеально детализированная.

– Смотри, какую киску сделала!

И прямо у них на глазах фигурка начала плавиться, превращаясь в собачку, потом в домик. Материал повиновался детской фантазии как податливый пластилин. Но стоило ей бросить его на пол – и он снова становился чёрным невзрачным кубом.

Таня посмотрела на мужа. В её глазах было не только удивление, но и та самая, знакомая ему по войне, тень тревоги. Тень понимания, что правила игры только что изменились.

– Эксперимент, говоришь? – тихо произнесла она. – Похоже, он удался.

Михаил молча кивнул. Первый шаг был сделан. Он пересёк невидимую границу. Обратной дороги не было.

ГЛАВА 2. ПЕРВЫЙ ШАГ

Тишина гаража после шумного садика была обманчивой. Воздух, пахнущий машинным маслом и старой пылью, казалось, всё ещё вибрировал от звонкого смеха Аленки. Михаил провёл рукой по лицу, смывая с себя маску «папы-забавника», и позволил проявиться тому другому – тому, кто слышал в тишине не отголоски войны, а иное эхо. Шёпот, исходивший не из памяти, а будто из самой структуры реальности.

Он запер дверь на ключ. Жест, ставший ритуалом. Его мастерская превращалась в святилище, а он – в неофита, стоящего на пороге откровения.

Куб лежал на верстаке. Днём, при солнечном свете, он казался просто изысканной безделушкой – серебристый, с матовым отливом. Но теперь, в сумерках, он дышал. Ровное, тусклое свечение исходило изнутри, пульсируя в такт, который Михаил начал ощущать у себя в висках. Это был не свет, а скорее видимое доказательство иной физики.

– Ладно, приятель, – тихо проговорил он, – хватит загадок. Пора говорить начистоту.

Он выключил свет. Гар погрузился в кромешную тьму, и свечение куба стало единственным источником света, отбрасывающим призрачные тени. Оно не освещало – оно вырезало из мрака пространство вокруг себя. Михаил взял его в руки. Металл был идеально гладким, тёплым, как живое тело. И была вибрация. Не та, что чувствуешь пальцами. Та, что отдаётся где-то в глубине черепа, в самой кости, на границе слуха и осязания. Низкий, едва уловимый гул, словно далёкий звон хрустального колокола.

Он провёл серию тестов с методичностью сапёра, проверяющего мину. Магнит – ноль. Пламя зажигалки – температура не изменилась ни на градус. Алмазный резец, оставлявший царапины на закалённой стали, скользнул по поверхности, не оставив и намёка на след. Материал был идеален и непознаваем. Раздражение, холодная злость стали подползать к горлу. Он чувствовал себя обезьяной перед сейфом с ядерным кодом.

– Что же ты такое? – прошептал он, в отчаянии уставившись на своё искажённое отражение в матовой поверхности.

И в этот момент он перестал думать. Перестал анализировать, сравнивать, искать логику. Армейский психолог говорил: «Когда голова не работает, слушай инстинкты. Они древнее и мудрее». Михаил закрыл глаза и просто захотел. Не понять, а почувствовать. Представил, что куб – не предмет, а продолжение его собственной нервной системы. Часть руки. Инструмент воли.

И металл ответил.

Твёрдость ушла беззвучно. Куб не растаял – он растёкся, подобно жидкой ртути, но послушной и умной. Тёплая масса обвила его запястье, ощущаясь как вторая кожа, и застыла, приняв форму браслета. Сложный, асимметричный узор сплетался из трёх цветов: серебра пространства, белизны чистой энергии и чёрной, глубокой как бездна, защитной ауры. Он сидел идеально, будто был сделан на заказ век назад.

Михаил выдохнул. Удивления не было. Было глубочайшее, почти мистическое узнавание. Так должно было быть.

– Значит, диалог идёт не на языке кнопок, а на языке намерения, – констатировал он про себя.

Он был готов к большему. Сосредоточившись, он представил вокруг руки невидимый кокон, щит, непроницаемую сферу. Ничего. Браслет молчал, лишь пульсируя ровным светом.

– Не спешит, – Михаил не расстроился. Наоборот – это означало, что у силы есть границы, правила. Значит, ею можно научиться управлять.

Его мысли вернулись к главной цели – к созданию защитного браслета для Тани и Аленки. Всплывающие в сознании схемы указывали на отсутствующее звено – материал-проводник, способный транслировать не электрический импульс, а саму мысль, эмоцию, интенцию. Он мысленно перебрал известные элементы, сплавы, даже экзотические метеоритные образцы – ничего не подходило.

Отвлекаясь, он взглянул на груду старых газет в углу. Верхняя была посвящена годовщине падения челябинского метеорита. Учёные, как обычно, рассуждали об уникальных сплавах, об образовании алмазов в ударной волне…

– Может, там? – вслух пробормотал Михаил. – Если где и искать внеземной материал с нестандартными свойствами, так это в месте падения…

Он позволил себе помечтать. Представил то самое поле, воронку, обломки, покрытые вековой пылью. Мысленно прошёл по нему, вглядываясь в камни. И в этот момент его пронзило.

Это не было его мыслью. Это был импульс. Ясный, неоспоримый, пришедший извне, но отозвавшийся в каждой клетке браслета и в самой глубине его существа. Одновременно команда и ответ. Вселенское «ДА».

И реальность взорвалась.

Не светом и не звуком. Это было ощущение, будто всё его тело – каждая молекула – разобрали на части, пронесли сквозь игольное ушко бесконечно плотной точки и мгновенно собрали заново в другом месте. Не было боли. Был шок абсолютного смещения. Диссонанс, от которого сознание на миг отпустило руль.

Он рухнул на колени, упираясь ладонями во что-то холодное и шершавое. Его вырвало из мира, знакомого до последней пылинки, и выбросило в чистое поле. Предрассветный туман стелился по земле. Воздух пахнет полынью, морозцем и… космической пылью. Он был здесь. За тысячи километров от дома. За три дня езды на поезде. За полтора часа полёта. Он преодолел это расстояние за мгновение мысли.

Сначала пришла паника. Дикая, животная: «Где я? Как вернуться?». Потом – физиологический шок: тошнота, головокружение, звон в ушах. Он тяжело дышал, чувствуя, как холодная земля просачивается сквозь ткань штанов.

А затем, сквозь этот хасел, прорвалось иное чувство. Не страх. Могущество. Чистое, опьяняющее, древнее. Он засмеялся. Тихий, срывающийся смешок, перешедший в полнозвучный, истерический хохот, который эхом раскатился по спящему полю. В его руках была сила, переписывающая законы мироздания. Сила богов.

Но он был солдатом. И солдат знает: эйфория на поле боя – верная смерть. Он заставил себя замолчать, встал, отряхнулся. Осмотрелся. Было пусто и тихо. Телефон в кармане. «Если что, позвоню Тане, скажу… что? Что я в Челябинской области, потому что захотел?»

Именно в этот момент его накрыло новой волной. Не его собственными мыслями. Чужим зовом. Тонкий, но неотвязный пси-импульс, похожий на сигнал маяка. Он исходил не из браслета, а словно из самой земли под ногами, из этих камней, из памяти места. Тело онемело, но ноги сами понесли его вперёд, повинуясь не логике, а внутреннему компасу, стрелка которого бешено дрожала, указывая направление.

Он шёл, почти бежал, спотыкаясь о кочки. Сердце колотилось в унисон с нарастающим гулом в голове – тот же гул, что издавал куб, только в тысячу раз сильнее. Он нашёл её – длинную, поросшую чахлой травой борозду, шрам на теле земли. Воронка была неглубокой, но в центре её, как чёрный, оплавленный зуб, торчала основная масса метеорита. Вокруг виднелись следы более свежих раскопок – ямы, отвалы грунта. Люди тут уже хорошо поработали.

– Хм, и как мне, прикажешь, это достать? – пробормотал он, обращаясь к пустоте, но на самом деле – к тому самому «учителю» в своей голове. Браслет на запястье ответил короткой, мощной пульсацией, будто говоря: «Ты уже знаешь».

Внутренний голос не оставлял выбора. Михаил подошёл, отбросив сомнения. Он не стал копать, не искал инструменты. Он просто положил ладонь на шершавую, пористую поверхность космического пришельца. Не давил. Не пытался сломать. Он прикоснулся. С уважением. С вопросом. И камень ответил.

Он не раскололся. Он… рассыпался. Не с грохотом, а с тихим, печальным шелестом, словно превратившись в песочные часы, отмеряющие тысячелетия. Осталась лишь небольшая ямка, а на её дне, будто самые стойкие зёрна, лежали несколько камней. Они были не похожи на метеорит. Гладкие, будто отполированные изнутри, тёмно-бурого, почти чёрного цвета. И от них исходило то самое, родное, тёплое свечение. Зов теперь исходил от них.

– Вот ты где, – прошептал Михаил, и в его голосе не было триумфа. Было благоговение. Он аккуратно, как сапёр обезвреживающую мину, собрал все камушки в заранее приготовленный матерчатый мешочек и спрятал во внутренний карман куртки.

Теперь – домой. Он закрыл глаза. Мысль о доме была не просто образом. Это был анклав. Точка в пространстве, наполненная смыслом: запах кофе, скрип половицы на кухне, цветок на окне, велосипед Аленки у стены. Он не концентрировался на координатах. Он тянулся к этому месту всем нутром, как стрелка к магниту.

Ощущение было уже знакомым – сжатие, мгновенный провал в ничто – и толчок. Он открыл глаза.

Пахло машинным маслом. Стоял его верстак. На том же месте, откуда он ушёл. Пыль, взметнувшаяся от его внезапного появления, ещё медленно кружилась в луче уличного фонаря, пробивавшегося в запылённое окно.

Он вытащил один камень. Он лежал на ладони, тёплый и живой, пульсируя в такт его сердцу. Первый шаг был сделан. Но это был шаг не в мастерскую механика. Это был шаг в другую реальность. В реальность, где он был уже не просто Михаилом. Он стал Пробудившимся. И где-то в беззвёздной черноте обратной стороны Луны, в груде холодного металла, дрогнул один-единственный сенсор, уловив всплеск творения. Первый за тысячелетие.

ГЛАВА 3. ТАЙНОЕ СТАНОВИТСЯ ЯВНЫМТри дня. Семьдесят два часа, выпавшие из нормальной жизни. Михаил почти не выходил из гаража, существовал в пространстве, где время текло по иным законам – не часами, а озарениями. Найденные камни лежали перед ним на верстаке, пульсируя ровным, тёплым светом. Они были похожи на угли, но грели не тело, а разум.Каждое прикосновение к ним открывало шлюзы. Знания приходили не словами, а вспышками понимания, целыми блоками информации: квантовая структура материала, принцип резонанса с биополем, архитектура нано-схем, растущих, как кристаллы, в соответствии с мыслеформой. Он был не изобретателем. Он был садовником, помогающим произрасти чему-то древнему и мудрому. Браслет для Тани формировался сам, под его пальцами, впитывая его намерение – защитить, связать, предупредить.Но вместе со знанием приходили и тени. В одном из таких погружений, когда его сознание слилось с пси-матрицей растущего артефакта, он коснулся чего-то холодного и чуждого.Это было похоже на погружение в ледяной океан. Вспышка – не света, а поглощающей всё черноты. Геометричные, лишённые излишеств силуэты кораблей, вырезающих свет звёзд. Существа в идентичной функциональной броне, движущиеся как один механизм. И чувство – не эмоция, а чистая, отточенная воля. Воля к порядку, к единообразию, к уничтожению всего, что выбивается из строя. Кочевники. И в самом центре этого ледяного импульса – пристальный, безразличный взгляд, скользнувший по краю его сознания. Будто огромный хищник на миг уловил слабый трепет в глубине вод. Его заметили.Михаил отшатнулся, ударившись спиной о стеллаж. По телу пробежала ледяная дрожь. Это было не смутное предчувствие. Это был контакт. Краткий, на грани восприятия, но неоспоримый. Охотник вышел на след. И он был не на Луне. Он был здесь, в слоях реальности, смежных с той, где Михаил черпал свои силы.Именно в этот момент его отвлёк резкий сигнал будильника на телефоне – пора забирать Аленку. Он с неохотой, словно отрывая живую ткань, убрал почти готовый браслет и камни в потайной отсек, вмонтированный в бетонный пол. Раньше он прятал только от санэпидемстанции от просроченной краски. Теперь он прятал доказательства иной цивилизации.Дорога до сада превратилась в упражнение на паранойю. Он ловил себя на том, что сканирует прохожих, машины, окна домов, ища в них нечто чужеродное: слишком прямой взгляд, неестественную синхронность, холодную расчётливость. Эхо того «прикосновения» жгло мозг, как обморожение.– Пап, а почему ты такой сердитый? – прервала его раздумья Аленка, уже сидевшая на велосипедном сиденье и обнимавшая его за талию.– Я? Да нет, солнышко, просто задумался, – он попытался сделать голос легче.– О кубике? – беззаботно спросила она.Лёд тронулся по его жилам. Он был уверен – при ней он ни разу не обсуждал с Таней детали.– О каком кубике? – спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал естественно.– Ну, который светится. Он же тебе помогает строить. Он добрый, но… грустный. Ему одиноко.Слова ребёнка, простые и ясные, обрушились на него с силой философского трактата. Она не просто чувствовала артефакт. Она чувствовала его эмоциональный оттенок, его связь с чем-то утраченным. Это подтверждало самое страшное: пробуждённая в нём сила не была нейтральным инструментом. Она была наследием. И она открывала канал не только ему, но и его крови, его дочери. Он был маяком, привлекающим не только чужие корабли, но и освещающим свою собственную семью для них.Вечером за ужином он пытался сохранять видимость нормальности, но напряжение висело в воздухе густым сиропом. Телевизор в гостиной, работавший фоном, вдруг переключился сам – Таня забыла пульт на диване, и Аленка, играя, нажала кнопку. На экране возникли знакомые кадры – то самое поле, знакомый по новостям ведущий с озабоченным лицом.«…загадочное исчезновение фрагмента челябинского метеорита получает неожиданное продолжение. Как сообщают наши источники в правоохранительных органах, на месте проведена сложная экспертиза. Результаты шокируют: следы термического воздействия не соответствуют ни одному известному оборудованию. Фактически, камень был не вырезан, а… дезинтегрирован с ювелирной точностью. Единственный свидетель, местный пенсионер, пасший коз, настаивает на показаниях о «светящемся человеке», который появился и исчез в мгновение ока. Его психиатрическую экспертизу признали удовлетворительной…»Михаил поперхнулся куском хлеба. Еда встала комом в горле. Он едва успел прикрыть рот салфеткой. По телу разлился липкий, холодный жар. Свидетель. Экспертиза. Следы. Его следы. Они уже не просто ищут вандалов. Они столкнулись с аномалией и начали расследование.«…учёные не исключают, что речь может идти о неизвестной технологии. Вопросы уже направлены в профильные институты и… что характерно… в некоторые силовые структуры. Наш корреспондент…»Таня медленно перевела на него взгляд. Не упрёк, не вопрос. Приговор. Он был как мальчишка, пойманный не на краже яблок, а на поджоге секретной лаборатории.Она встала, выключила телевизор кнопкой на самом экране. Щёлк. В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и громким стуком сердца в его ушах.– Ну что, Михаил Сергеевич? – её голос был тихим, ровным и оттого в тысячу раз страшнее. – «Всё под контролем»? «Никто не узнает»? Это ты про «следы, не соответствующие известному оборудованию»? Или про «светящегося человека»?Он опустил глаза. Врать дальше было не только бесполезно, но и предательски по отношению к ней. Она была его союзником. И союзник должен знать, на каком поле идёт бой.С искрой отчаяния в глазах, готовой перерасти в пламя решимости, он начал говорить. Он рассказал всё. Не только про телепортацию, но и про структуру знания, которое приходило само. Про «холодное прикосновение» в процессе работы. Про ощущение, что за ними не просто следят, а вычисляют. И про то, что Аленка, кажется, тоже часть этой цепи.– Я не знаю, что это, Таня! – голос его сорвался, выдавая накопленную беспомощность. – Дар? Проклятие? Инструкция по применению? Я чувствую, что открыл дверь. И теперь из неё тянет таким холодом… И этот холод ищет нас. И не только Крылов с его бумажками. Кто-то… что-то другое. Древнее.Таня слушала, не перебивая. Её лицо было маской. Когда он закончил, она долго смотрела куда-то мимо него, за окно, в надвигающиеся сумерки.– Ты знаешь, в чём главная разница между тобой-солдатом и тобой-изобретателем? – наконец произнесла она. – Солдат приносит войну туда. Изобретатель приносит её домой. Земля от прошлых войн ещё не отошла. А ты… ты притащил на порог новую. Войну, о правилах которой мы не знаем ничего. О врагах в которой – только догадки.– Но я не могу остановиться! – в его голосе прозвучала мольба. – Эта сила… она не просто даётся. Она требует применения. Как будто у неё есть своя воля, своя цель. И она шепчет: если не я, то её возьмёт кто-то другой. Эти… Кочевники. Они почуяли всплеск. Они ищут источник. Если я прекращу, если спрячусь – они всё равно найдут. Но найдут нас беспомощными.– Значит, твой план – готовиться к войне? – её голос дрогнул, но не от страха, а от ярости. – Превратить наш дом в крепость? Научить пятилетнюю дочь прятаться и молчать? Жить в ожидании удара с небес?– Мой план – выжить! – он встал, и его тень на стене стала огромной и резкой. – Я не знаю, готов ли мир к открытию, что мы не одни, и что мы… не совсем люди. Но я знаю, что мир не готов к тому, что придёт, если мы не будем готовы! Люди любую новинку сначала приспосабливают под пушку. А здесь – не пушка. Здесь ключ к реальности. Они попытаются сделать из него оружие. И сломают. И откроют дверь для тех, кто уже ждёт с той стороны! И тогда проиграют все.Таня вздохнула, прошлась к окну, положила лоб на холодное стекло.– Самый страшный кошмар – это не чудовище под кроватью. Это понимание, что чудовище реально, и кровать от него не спасёт, – прошептала она. Потом обернулась. В её глазах он увидел ту самую, отточенную в боях решимость, что ценил больше всего. – Ладно. Я не буду стоять у тебя на пути с криком «нельзя». Но… – она подошла вплотную, ткнула пальцем ему в грудь. – Твои игрушки – под семью замками. От Алены. И от меня. Пока ты сам не будешь уверен в них на все двести процентов, а не на свои нынешние «кажется». И если ты ей на следующий день рождения подаришь хоть что-то, что светится, пульсирует или читает мысли, я тебя сама, без всяких Кочевников, дезинтегрирую с ювелирной точностью. Понял?– Понял, – он кивнул, чувствуя, как чудовищная тяжесть ответственности чуть сдвигается, распределяясь на двоих. – Обещаю.Он потянулся, чтобы обнять её. Она сначала оставалась жёсткой, как камень, потом дрогнула, обмякла и прижалась к нему, спрятав лицо у него на плече.– Мы справимся, – прошептал он ей в волосы, впервые за долгое время чувствуя не надежду, а уверенность.– Нам придётся справиться, – так же тихо ответила она. – Потому что выбора у нас, похоже, и правда нет.В эту ночь Михаил не спал. Он лежал и смотрел в потолок, слушая ровное дыхание жены. Стены дома, всегда бывшие символом неприступности, теперь казались тонкими, как бумага. Он стал точкой пересечения. Антенной, принимающей сигналы из прошлого вселенной и привлекающей внимание её древних хищников. Его следующий шаг должен был быть не шагом мечтателя или солдата. Он должен был стать шагом стратега. В игре, правила которой ему только предстояло узнать.Игра уже шла. И его только что объявили ключевой фигурой на доске. Волей-неволей.